Рассказы на печи, обо всем и не о чем.!

Город сменил цветовую гамму. Зеленый спектр сменился на желто-багряный. Воздух стал прозрачным, хрустящим, пахнущим прелой листвой и дымом. Для человека это называется "осень". Для меня, бывшего аналитика, это был процесс энтропийного распада хлорофилла, но теперь я видел в этом иную красоту. Это была не смерть, а фейерверк перед сном природы. Первого сентября я провожал Катю (Агент 999) в школу. Она шла, волоча портфель по асфальту, и сердито сверкала глазами из-под челки. — Зачем мне это, Михаил? — шипела она...

В бар "Маяк" мы пришли вдвоем. Я поддерживал Петровича под локоть — он наотрез отказался брать палку, сказав, что "идет на дипломатическую встречу, а не в поликлинику". Он надел свой лучший пиджак, тот самый, в котором ходил в ЗАГС к дочери, и даже подкрутил усы. Внутри нас уже ждали. Виктор, Ольга, "школьница" Катя и остальные сидели за тем же столом. На этот раз на столе не было пива и сухариков. Там стояли чайничек, чашки и тарелка с теми самыми пряниками, которые так любил Петрович. Они готовились...

Мы пили чай. Тот самый, с мятой и душицей. Петрович молчал, поглаживая коробку из-под ботинок, которую он спустил с чердака и поставил на комод, как святыню. Он казался задумчивым, погруженным в себя. Вдруг он застыл. Ложка выпала у него из рук, звякнув о блюдце. Глаза старика широко раскрылись, зрачки расширились, застыв в одной точке. Он перестал моргать. По его лицу пробежала мелкая дрожь. Я мгновенно насторожился. — Петрович? — позвал я. Тишина. Его пульс участился до 120 ударов. Я вскочил, готовый вызывать скорую...

Лена ушла на работу, а мы с Петровичем решили разобрать чердак. Пыль, старые журналы, сломанные стулья и ящики с историей. Солнце пробивалось сквозь маленькое окошко, рисуя лучи в танцующих пылинках. — Миша, глянь-ка сюда, — голос Петровича дрогнул. Он сидел на старом сундуке, держа в руках обувную коробку из-под ботинок "Скороход". Я подошел. В коробке, завернутый в пожелтевшую газету "Правда" от 14 октября 1957 года, лежал камень. Обычный серый булыжник, неправильной формы, но с одной странностью: в его глубине, словно застывшая молния, пульсировала тонкая серебристая жилка...

Всё началось с записки, вложенной в пакет с молоком, который я купил у Ольги. Аккуратный почерк, адрес подвального бара "Маяк" и время — полночь. Я не мог игнорировать вызов. Петрович, узнав, куда я собрался, нахмурился, но лишь молча протянул мне свой старый перочинный ножик: "На всякий случай. Хотя, думаю, там стреляют не пулями". Бар "Маяк" находился в полуподвале старого здания. Вывеска едва светилась. Внутри пахло табаком, stale beer (несвежим пивом) и... озоном. Запахом, который ни с чем не спутаешь...