RoMan Разуев - рассказы

Я сидела на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к шкафу. Пахло формалином — запахом, который теперь навсегда въестся в мою память. Передо мной, на хирургическом столе, под тонкой простыней лежало тело моего сына. Лёша. Мой мальчик. Ему было двенадцать. Я смотрела на очертания его худеньких плеч, на торчащие из-под ткани носки кроссовок, которые я купила ему на прошлой неделе. Он хотел именно такие, с неоновой подошвой, и мы тогда долго спорили в магазине. Я говорила, что они слишком кричащие, а он смеялся и говорил, что «так его будут лучше видно в темноте»...

Луна висела над трассой, как театральный прожектор — круглая, неестественно белая, она освещала пустую дорогу с жестокой, равнодушной ясностью. Вероника в десятый раз повернула ключ зажигания. Стартер издал короткий, надсадный хрип и затих. Тишина, наступившая после этого, была такой плотной, что заложило уши. — Только не сейчас, ну пожалуйста, только не сейчас, — прошептала она, стукнув ладонями по рулю. До деревни родителей оставалось километров пятнадцать. Десять минут езды, если повезёт. Телефон,...

Ника вышла из библиотеки поздним вечером. Спустилась по ступенькам и замерла. Слеза, сорвавшись с ресниц, перечеркнула родинку в виде полумесяца под глазом и холодным ручейком скользнула по щеке. Девушка смахнула её тыльной стороной ладони. — Будьте вы прокляты! — выдохнула она, вскинув голову к небу. Там, как обычно, не горело ни звезды. Только бесконечная, давящая тьма, к которой Ника, казалось, привыкла за эти годы. Она обернулась и посмотрела на тяжёлую дверь библиотеки. Там, за ней, было единственное место, где она чувствовала себя в безопасности...

Заброшенная шахта за городом была местом, о котором шептались даже те, кто не верил в приметы. Егор часто слышал эту историю: как несколько лет назад там случилась беда, как земля вздрогнула и плюнула в небо угольной пылью, похоронив заживо целую смену. Власти тогда говорили о «нарушении техники безопасности» и «сложных горно-геологических условиях». Сетку вокруг входа натянули уже на следующий день после того, как схлынули толпы журналистов. — Ну чего ты трясешься? — Егор толкнул плечом Оксану, поправляя на плече лямку рюкзака...

Алина смотрела на себя в зеркало и с трудом сдерживала рвотный позыв. Нет, платье было прекрасным. Итальянское кружево, ручная работа, корсет, утягивающий талию до осиной. Бриллианты в ушах (четыре карата, между прочим!) отливали холодным голубым огнем. Фата, легкая, как облако. И всё это великолепие висело на ней, как на пугале. — Алиночка, ну что за кислая мина? — мать, Надежда Ивановна, порхала вокруг неё, как коршун над перепелкой. — Спину выпрями! У тебя не похороны, а свадьба! Максим вон какие...

Знакомство в продуктовом магазине — это, наверное, самая заезженная история в мире. Но когда Вика в пятницу вечером выбирала между дорогим сыром с плесенью и обычным твердым, она думала совсем не о мужчинах. День выдался тяжелый, начальник накричал из-за отчета, и единственным утешением должна была стать бутылка итальянского вина и этот самый сыр. Она уже почти положила руку на «Пармезан», как вдруг чья-то рука потянулась к такому же кусочку. Их пальцы почти соприкоснулись. — О, простите! — раздался приятный бархатистый голос...

Я стою посреди туннеля. Сотни лампочек — светодиодных, ярких — уходят в бесконечность. Они не просто слепят, они греют. Кожей чувствую это тепло. И внутри — разливается горячая волна. Мне хорошо. Впервые за долгое время. Ничего не болит. Мысли не грызут изнутри. Даже смерть Лены… она уже не кажется той чёрной дырой, что засасывает. Боль ушла. И только я думаю о ней — приходит осознание. Чужой голос прямо в голове: «Это не жена умерла. Это ты ушёл из жизни». Странно. Но я не пугаюсь. Тревога за Лену, за родных, за всё, что осталось там — исчезает...

— Милок… ты живой? Я слышу. Открываю глаза. Надо мной нависает бабушка. Огромные линзы очков делают её глаза похожими на рыбьи пузыри. Она поправляет дужку, и я смотрю сквозь неё — в небо. Голубое, чистое. Косяк птиц режет высь на две половинки. — Может, скорую? — её рука уже ныряет в потёртую сумочку, пальцы шуршат целлофановыми пакетами. — Нет, — отвечаю я. Сажусь. Голова — чугунный шар, в котором пульсирует боль. Тело ноет, будто меня пережевали и выплюнули. Мысль одна, острая, как заноза: Как я выжил, упав с такой высоты? — Спасибо, — встаю, отряхивая джинсы...

Я открываю глаза и голова взрывается болью. Больнее, чем с похмелья, намного больнее. Пытаюсь пошевелиться — и не могу. Руки намертво примотаны к телу. Опускаю взгляд. Смирительная рубашка. Твою мать. Кто им дал право? Это самоуправство. Чистой воды. Я не псих. Я не настолько чокнутый, чтобы делать то, что они там себе напридумывали. Да, моя жена мертва. Да, я это понимаю. Лучше бы таблеток выписали, чем в клетку пихать. Ладно. Друг знает куда я уехал. Если не выйду на связь — он поднимет тревогу...

Я не знаю, зачем положил этот чертов телефон ей в гроб. Серьёзно. Всё, что было на похоронах, покрыто мутной пеленой, сквозь которую пробиваются лишь обрывки: запах лилий, стук каблуков по кафелю и её лицо. Спокойное, будто она спит. Судьба — или та тварь, что прячется за её спиной — щелкнула пальцами, и в субботу Лена не проснулась. Просто не открыла глаза. Не обняла меня. Не поцеловала. Мир не рухнул, нет. Он просто выключился, оставив меня одного в тишине, которая была громче любого крика. Я, дурак, побоялся её будить...

Сегодня прямо день дураков! Извиняюсь за ругательство, хотя это ещё мягко сказано. Я поражаюсь людям. Меня прямо сегодня завалили «комментаторы». И всё из-за нового рассказа «Ночной стук». Одни пишут, что не может человек так долго качаться. Это я понимаю и, конечно же, объясняю, что так написано для приёма усиления. Ну, знаете, как в страшных фильмах. Но не это меня поразило. Нашлась какая-то леди, которая меня просто убила своей глупостью (таких людей я сразу блокирую). Представляете, она сравнила...

Тамара Ивановна проснулась. Сначала она подумала, что ей приснился кошмар, но, прислушавшись к ватной тишине ночи, поняла: её разбудил звук. Мерный, тяжелый, он доносился из-за стены. Тук. Тук. Тук. Звук был глухим, словно кто-то ритмично бил кувалдой в мешок с песком, но при этом отчетливо вибрировал, отдаваясь в старой стене. Тамара Ивановна, женщина семидесяти двух лет, прожившая в этой хрущевке полжизни, повернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей. «Мало ли, — подумала она, — может, вешалку прибивает...