Антимелодрамы

Галстук пах им. Табаком, одеколоном и чем-то неуловимым – тем, что остаётся от человека, когда его уже нет. Синий, в мелкий ромб. Тридцать лет на одном крючке в шкафу. Узел Утро похорон началось с тишины. Не той, что бывает, когда все спят. Другой. Густой, ватной. Мать сидела на кухне, сложив руки на коленях. Смотрела в стену, будто там показывали что-то, невидимое мне. Чайник давно остыл. – Надень его галстук, – сказала, не поворачиваясь. – Он бы хотел. Откуда она знала, чего он хотел? За сорок лет брака они разучились разговаривать...

В нашем доме теперь идеальная тишина. Её нарушает только ровное, методичное жужжание шуруповёрта за стеной. Иногда мне кажется, он закручивает не шурупы в гипсокартон, а винтики в моих висках. С каждым оборотом – туже. Он узнал в марте. Я не видела смс, не слышала разговоров. Просто в один вечер, когда я вернулась с «корпоратива», который не был корпоративом, он встретил меня в прихожей. Не с вопросами. Не с взглядом. Он стоял на стремянке и сдирал старые обои полосками. Рваными, небрежными. – Что ты делаешь? – голос прозвучал чужим, слишком высоким...

Он стоял на коленях у самого забора, втискивая пальцы в холодную, упрямую землю. Солнце било в спину, а он, казалось, не чувствовал ни его тепла, ни моего присутствия в десяти шагах с двумя стаканами лимонада. Я смотрела, как он что-то шепчет корням нового куста. Упрямая земля Сад был его первым ребенком. Наш дом, коттедж на окраине, он выбирал недолго. «Здесь будет сирень, здесь – пионы, а тут…» – он ткнул пальцем в неприметный угол у глухого забора, – «тут будет что-то особенное». Я тогда улыбнулась, предвкушая розы или магнолию...

В палате пахло антисептиком и одиночеством. Особый запах – сладковатый, лекарственный, с примесью тихого отчаяния. Я вдыхала его восемь лет, но к Аркадию Семёновичу из двенадцатой палаты он прилип, как навязчивая мелодия. Он редко спал. Чаще лежал с открытыми глазами, и губы его беззвучно шевелились. Я знала, какое имя они выговаривают. Не то, что было в графе «ближайший родственник». Имя, которого нет в карточке Работа в хосписе – это ритуалы. Измерение давления, смена капельниц, тихие шаги по линолеуму...

В три ночи дом становится иным существом. Он не спит. Он затаился и слушает. И главный звук в этой новой тишине – едва уловимый скрип дверной петли. Звук, который я начал слышать кожей, даже сквозь сон. Скрип неслышимой петли Я всегда проверял дверь последним. Ритуал. Выключить свет на кухне, поправить кривую вешалку в прихожей, потянуть на себя ручку. Тяжёлый щелчок «Мультилока» был точкой, завершающей день. Без него сон не начинался. Потом, после того, эта точка стала ещё важнее. Барьер между нашим уцелевшим миром и всем остальным...