Антимелодрамы

Лаванда и бергамот. Этот запах преследовал меня десять лет. Каждое утро я вдыхала его с собственной кожи и чувствовала, как что-то внутри сжимается в тугой комок отвращения. А вечером муж целовал меня в шею и шептал: «Мой любимый аромат». Ритуал Коробочка лежала на столике между нами — белая, перевязанная серебристой лентой. Годовщина. Десятая. Я уже знала, что внутри. – Открывай, – он улыбался той особенной улыбкой, которую я когда-то любила. Пальцы развязали ленту. Знакомый флакон матового стекла, изогнутый, как женский силуэт...

Галстук пах им. Табаком, одеколоном и чем-то неуловимым – тем, что остаётся от человека, когда его уже нет. Синий, в мелкий ромб. Тридцать лет на одном крючке в шкафу. Узел Утро похорон началось с тишины. Не той, что бывает, когда все спят. Другой. Густой, ватной. Мать сидела на кухне, сложив руки на коленях. Смотрела в стену, будто там показывали что-то, невидимое мне. Чайник давно остыл. – Надень его галстук, – сказала, не поворачиваясь. – Он бы хотел. Откуда она знала, чего он хотел? За сорок лет брака они разучились разговаривать...

В нашем доме теперь идеальная тишина. Её нарушает только ровное, методичное жужжание шуруповёрта за стеной. Иногда мне кажется, он закручивает не шурупы в гипсокартон, а винтики в моих висках. С каждым оборотом – туже. Он узнал в марте. Я не видела смс, не слышала разговоров. Просто в один вечер, когда я вернулась с «корпоратива», который не был корпоративом, он встретил меня в прихожей. Не с вопросами. Не с взглядом. Он стоял на стремянке и сдирал старые обои полосками. Рваными, небрежными. – Что ты делаешь? – голос прозвучал чужим, слишком высоким...