Страшные истории

Я никогда не любил свою сводную сестру. Это не было той детской ревностью, когда делят игрушки или внимание родителей. Это было что-то глубже, первобытнее. Зовут её Алиса. Ей шестнадцать, она на два года младше меня, и у неё самые обычные каштановые волосы и серые глаза. Но когда она смотрит на тебя, создается ощущение, что внутри неё — зияющая пустота, которая пытается притвориться человеком. Она появилась в нашей жизни, когда мне было четырнадцать. Мой отец женился на её матери, женщине с вечно усталым лицом и дрожащими руками...

Город спал, укрытый тяжелым, влажным туманом, который делал огни неона похожими на размытые раны. В своей студии на двадцать пятом этаже бывшего бизнес-центра сидел Рэпер. Не тот, что читает с листочка под фонограмму. Настоящий. Тот, чьи басы заставляли дрожать стекла в машинах прохожих, а тексты резали по живому, как осколки разбитой бутылки. Его звали Цербер. И сейчас Цербер сидел перед микрофоном, вцепившись пальцами в края стола, и смотрел на пустой экран монитора. В наушниках, которые он снял пять минут назад, всё ещё звучала тишина...

Вдохновение пришло не звоном хрусталя, а скрежетом ржавых петель, открывающих подвал. Оно было липким, как утренний туман над болотом, и пахло не цветами, а сырой землей и чем-то сладковатым, что прячется под корнями старых ив. Я сел за стол. Бумага была белее костей, выбеленных солнцем пустыни. Взял перо — оно показалось тяжелым, словно я поднимал не птичье крыло, а ржавый гвоздь из гроба. Первая строка пришла не как шепот музы, а как хрип утопающего. Я записал её, и она задышала. Буквы набухли, чернила пустили черные корешки в волокна бумаги, и лист слабо вздрогнул, будто живой...

Вода набиралась медленно, с тяжелым, утробным бульканьем, которое эхом разносилось по кафельной клетке ванной комнаты, отражаясь от влажных, сочащихся слизью стен, и пар, поднимающийся от обжигающей струи, закручивался причудливыми спиралями вокруг единственной тусклой лампочки, создавая танцующие, искаженные тени, что наползали на мое отражение в запотевшем зеркале, превращая знакомые черты лица в нечто безликое и чужое, с провалами глазниц, которые, казалось, следили за каждым моим движением, пока...