Страшные истории

Был вечер тих, и тьма густа, В окно стучала пустота. В гостиной, где остыл камин, Сидели двое. Он и Он. Меж ними — чашки, полный стол, И недосказанный укол. Слова сперва шипели змеем, Потом — раскатом, зверем, звеем. Она кричала: «Ложь! Обман!» Он, сжав кулак, смотрел в диван. «Ты не жила, ты лишь ждала, Пока я принесу тепла!» И в точке той, где гнев кипит, Внезапно люстра зазвенит. Не ветер, нет — часы на башне Пробили полночь. Стало страшней. И тени, дрогнув, поползли Из всех углов его земли. Она рванулась к дверям прочь, Но дверь, как камень, тяжела...

Скрип половиц был моей колыбельной. Я вырос в этом доме, знал каждый стонущий половик и каждый скрипучий угол. Когда в августе въехали новые жильцы — молодая пара с девочкой лет пяти, — я сразу почувствовал неладное. Девочку звали Алиса. Она была тихой, как мышка, и постоянно рисовала. Я видел её в окно со своего крыльца. Она сидела на полу в гостиной, поджав ноги, и водила карандашом по бумаге. Но рисовала она всегда одно и то же: высокую фигуру в длинном плаще, без лица, с руками, свисающими почти до пола...

Дом стоял на отшибе, где лес уже начинал шептаться с болотом, а гравийная дорога давно сдалась под напором полыни и борщевика. Джейк снял его на год, потому что цена была смешной, а в городе пахло бензином и чужим счастьем. Ему нужна была тишина, чтобы писать книгу. Он не знал, что тишина — это не отсутствие звука. Это отсутствие Бога. Первые три дня были благословенными. Он пил виски, стучал по клавишам, слушал, как ветер играет на жестяных отливах. На четвертый день он заметил дверь в подвал. Маленькая, обитая выцветшим плюшем, с ручкой в виде латунного львиного глаза...