Страшные истории

Моя бабушка была практичным человеком. Она не верила в призраков, сглазы или проклятия, но у нее было одно железное правило: никогда не смотреться в зеркало, если в комнате горит только одна свеча, и никогда не подходить к зеркалу в доме после полуночи, если ты один. — Это не магия, — говорила она, поправляя очки. — Это физика. Свет преломляется неправильно, и ты видишь не то, что есть на самом деле. А в полночь… ну, в полночь у зеркала свой час. Я, как и любой семнадцатилетний скептик, пропускал ее слова мимо ушей...

Меня зовут Игорь, и я работаю ночным системным администратором в небольшом колл-центре. График у меня «сутки через трое», и домой я возвращаюсь всегда около восьми утра. Чтобы не будить жену, я захожу через черный ход со стороны мусоропровода. Там всегда тихо, пахнет сыростью и старой бумагой. В тот день я поднимался пешком, потому что лифт, как обычно, сломался. На площадке второго этажа я споткнулся о какой-то пакет. Я чертыхнулся, посмотрел под ноги и замер. Это был не мусор. Это была фотография...

Дом стоял на отшибе, в низине, где туман задерживался даже в самый ясный полдень. Когда мы въехали, риелтор солгала, что «старый фундамент просто оседает», но я видел, как она трижды перекрестилась, выходя из калитки. Первой пропала кошка. Мы нашли её через три дня в подвале. Она стояла в углу, глядя на стену, и не реагировала на наши голоса. Её шерсть свалялась колтунами, а зрачки были расширены так, что глаз казался сплошной чернотой. Когда я подошел ближе, она зашипела — но не на меня, а в пустоту за моей спиной...

Я никогда не был психически больным. Я вообще был самым обычным человеком: бухгалтер, тридцать пять лет, люблю футбол и пиво по пятницам. Ипотека, серая кошка Муся, скучная работа. Моя жизнь была настолько предсказуемой, что даже смерть, казалось, обходила меня стороной. Всё началось с ремонта у соседей сверху. Неделю они сверлили, стучали и долбили бетон. Звук стоял такой, что зубы сводило. Я ходил к ним, ругался, но они только разводили руками: «Делаем перепланировку, потерпите, мужик». А потом сверху стало тихо...

Моей дочери Лиззи было шесть лет, когда она начала умирать. Не от болезни — врачи разводили руками, говоря о «психосоматике» и «периоде адаптации». Она просто таяла. Как снеговик в мае. Ее кожа стала цвета старого молока, под глазами залегли лиловые тени, словно она не спала неделями, хотя я каждую ночь сидел у ее кровати, держа за руку, пока она не засыпала. А потом она перестала улыбаться. Для отца-одиночки это хуже любой болезни. Улыбка Лиззи была моим солнцем. Моей валерьянкой. Моим доказательством, что я не все испортил...

Ночь вытекла из щелей в стене, как черная патока. Она не наступила — она просочилась, заполнив комнату запахом озона и гнилых лилий. Мартин лежал на кровати, приклеенный к влажной простыне собственным липким потом, и слушал, как дом переваривает тишину. Тишина в этом доме была живой. Она дышала скрипами половиц, перешептыванием штукатурки и тяжелым, булькающим урчанием из подвала. Мартин знал, что там, внизу, нет никакого котла. Вода в кранах давно пересохла. Это урчал пол, пережевывая фундамент...