Страшные истории

Дом стоял на холме, и холм этот был единственным, что осталось от старого мира. Внизу, в долине, простиралось Озеро — не вода, а плотная, маслянистая субстанция, которая дышала. Оно поднималось и опадало в такт с каким-то внутренним ритмом, и по ночам от него исходило бледное свечение. Люди говорили, что Озеро помнит. Оно помнит всё, что когда-либо было сказано, всё, что было спето, и каждый вдох, когда-либо сделанный. Элинор жила в одном из домов на холме, в доме с плотно зашторенными окнами и дверью, всегда запертой на три засова...

Час назад я думал, что мой самый страшный кошмар — это диарея после просроченных суши. Теперь я знаю, что настоящий ужас — это желание, чтобы унитаз перестал быть просто фарфоровой дырой в канализацию и стал чем-то большим. Это случилось на заправке где-то между нигде и никогда. Туалет был классическим придорожным кошмаром: кафель в разводах, похожих на высохшие карты крови, жужжащая лампа, вырывающая из тьмы лишь пятачок пространства, и запах, который имел текстуру. Он оседал на языке липкой пленкой...

Не спрашивайте меня, как я очутился в этой комнате. Или, если спросите, я солгу, ибо истина, подобно ядовитой змее, обвивает мой рассудок, сжимая его в смертельных кольцах. Знаю лишь, что стены здесь – цвета индиго, такого глубокого и влажного, что, кажется, с них вот-вот скатится тяжелая капля. Воздух тягуч и плотен, как застывшая смола, и пахнет ирисами – их приторный, тяжелый аромат просачивается сквозь щели в половицах, щекочет ноздри и оседает на языке горечью. Моя комната – не тюрьма, нет. Это – утроба...

Дождь лил уже третью неделю. Не просто дождь, а какая-то липкая, серая взвесь, которая не смывала грязь, а размазывала её по стеклам, делая мир за окном похожим на акварельный рисунок безумца. Фрэнк сидел на кухне и смотрел, как вода пузырится в трещинах асфальта на подъездной дорожке. Ему казалось, что дом медленно тонет, увязает в этом сером месиве, и вместе с ним тонет он сам, прикованный к инвалидному креслу после той дурацкой аварии на шоссе. Единственным звуком, кроме бесконечного шума воды, был стук...

Дом стоял на отшибе, вцепившись ржавыми ставнями в склон холма, как больной зуб в десну. Я снял его за бесценок, ибо местные жители, квелые и с очами, словно затянутыми паутиной, обходили его стороной за много ярдов. Их молчание было красноречивее любых предостережений. Но я, снедаемый иссушающей гордыней ученого, пренебрег их немым страхом. Мне нужна была тишина для моих изысканий, а здесь ее было с избытком — тишина, которая давила на барабанные перепонки, как толща океанской воды. Первый месяц не случилось ничего, что можно было бы счесть необычным...

Это была не просто птица. Это была вещь. Говорят, павлины гордые и красивые. Но тот, что поселился в старом парке на окраине города, был другим. Его не привезли из зоопарка и не купили в питомнике. Он просто появился однажды утром — сидел на покосившейся скамейке, чистил перья и смотрел на людей маленькими бусинками глаз, в которых не было ни искры жизни. Сначала его замечали только по утрам. Он стоял неподвижно в центре аллеи, распустив хвост веером. Но это был не тот переливающийся изумрудный хвост, который показывают в документальных фильмах...