Страшные истории

Моя бабушка была практичным человеком. Она не верила в призраков, сглазы или проклятия, но у нее было одно железное правило: никогда не смотреться в зеркало, если в комнате горит только одна свеча, и никогда не подходить к зеркалу в доме после полуночи, если ты один. — Это не магия, — говорила она, поправляя очки. — Это физика. Свет преломляется неправильно, и ты видишь не то, что есть на самом деле. А в полночь… ну, в полночь у зеркала свой час. Я, как и любой семнадцатилетний скептик, пропускал ее слова мимо ушей...

Меня зовут Игорь, и я работаю ночным системным администратором в небольшом колл-центре. График у меня «сутки через трое», и домой я возвращаюсь всегда около восьми утра. Чтобы не будить жену, я захожу через черный ход со стороны мусоропровода. Там всегда тихо, пахнет сыростью и старой бумагой. В тот день я поднимался пешком, потому что лифт, как обычно, сломался. На площадке второго этажа я споткнулся о какой-то пакет. Я чертыхнулся, посмотрел под ноги и замер. Это был не мусор. Это была фотография...

Дом стоял на отшибе, в низине, где туман задерживался даже в самый ясный полдень. Когда мы въехали, риелтор солгала, что «старый фундамент просто оседает», но я видел, как она трижды перекрестилась, выходя из калитки. Первой пропала кошка. Мы нашли её через три дня в подвале. Она стояла в углу, глядя на стену, и не реагировала на наши голоса. Её шерсть свалялась колтунами, а зрачки были расширены так, что глаз казался сплошной чернотой. Когда я подошел ближе, она зашипела — но не на меня, а в пустоту за моей спиной...

Я никогда не был психически больным. Я вообще был самым обычным человеком: бухгалтер, тридцать пять лет, люблю футбол и пиво по пятницам. Ипотека, серая кошка Муся, скучная работа. Моя жизнь была настолько предсказуемой, что даже смерть, казалось, обходила меня стороной. Всё началось с ремонта у соседей сверху. Неделю они сверлили, стучали и долбили бетон. Звук стоял такой, что зубы сводило. Я ходил к ним, ругался, но они только разводили руками: «Делаем перепланировку, потерпите, мужик». А потом сверху стало тихо...

Моей дочери Лиззи было шесть лет, когда она начала умирать. Не от болезни — врачи разводили руками, говоря о «психосоматике» и «периоде адаптации». Она просто таяла. Как снеговик в мае. Ее кожа стала цвета старого молока, под глазами залегли лиловые тени, словно она не спала неделями, хотя я каждую ночь сидел у ее кровати, держа за руку, пока она не засыпала. А потом она перестала улыбаться. Для отца-одиночки это хуже любой болезни. Улыбка Лиззи была моим солнцем. Моей валерьянкой. Моим доказательством, что я не все испортил...

Ночь вытекла из щелей в стене, как черная патока. Она не наступила — она просочилась, заполнив комнату запахом озона и гнилых лилий. Мартин лежал на кровати, приклеенный к влажной простыне собственным липким потом, и слушал, как дом переваривает тишину. Тишина в этом доме была живой. Она дышала скрипами половиц, перешептыванием штукатурки и тяжелым, булькающим урчанием из подвала. Мартин знал, что там, внизу, нет никакого котла. Вода в кранах давно пересохла. Это урчал пол, пережевывая фундамент...

В глуши, где чахлая ольха Склонилась к топкой глади, Стоит проклятый дом, впотьмах, В смертельной, хладной хляби. Никто не ходит в тот приют, Где ставни наглухо забиты, Лишь ветры жалобно поют, И сны там гнилью шиты. Однажды путник молодой, Сбиваясь с мокрой тропы, Взглянул на дом — и тьма с тоской Сдавила грудь, как окопы. «Пусти, хозяин, на ночлег! Я сбился с ног, я вымок весь!» Но вместо слов — тоскливый век В ответ дохнул, как зверь из веся. Дверь скрипнула сама собой, Раскрылась пасть сырая, И запах, сладкий и густой, Поплыл, в сознанье вползая...

Скрип половиц был моей единственной компанией. Я шел на звук, как слепой котенок на зов матери, но в доме было темно, хоть глаз выколи. Свечи давно догорели, телефон умер еще вчера, а генератор отказывался заводиться с самого утра. Остался только я и этот дом. Старый, прогнивший, с вечно мокрыми стенами и запахом сырой земли из подвала. Шум доносился из кухни. Я замер у входа, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. «Тук-тук-тук» — ритмично, настойчиво, будто кто-то стучал костяшками пальцев по деревянной столешнице...

Вы, должно быть, слышали это имя. Шепот на ухо, который заставляет ежиться даже самого закоренелого скептика. Данвич. Место, где сама геометрия холмов кажется неправильной, где тени в полдень отбрасывают форму, не соответствующую предметам, их порождающим. Я пишу это, сидя в гостиной своего дома в Аркхэме, запершись на все замки, хотя солнце уже взошло. Мои пальцы дрожат, а рассудок, клянусь, трещит по швам, как старое зеркало. Я должен записать это, пока воспоминания не стерли грань между реальностью и тем безумным сном, что посетил меня прошлой ночью...

Дождь лил уже третьи сутки. Не обычный осенний дождь, а какой-то липкий, тёплый, словно город истекал потом. Марк сидел на кухне своего дома на окраине, смотрел, как струи воды размывают гравий на дорожке, и пытался не обращать внимания на запах. Запах появился вчера утром — сладковатый, приторный, с ноткой гнилого мяса. Он просачивался сквозь закрытые окна, забивался в поры кожи, оседал на языке. Он списал бы это на дохлого енота в подвале, но енотов в подвале не было. Марк проверил. Там была только старая стиральная машина и плесень на стенах...

Степлер стоял на краю стола, тускло поблескивая металлом в свете настольной лампы. Офис давно опустел, часы на стене показывали половину второго ночи, а я всё сидел над отчётом, чувствуя, как от кофеина начинает мелко дрожать рука. Я взял его, чтобы скрепить последние страницы. Обычный, старенький, с протертой резиновой вставкой, купленный ещё в прошлой эпохе. Я нажал — и вместо привычного сухого «клац» услышал влажный, чавкающий звук. Скрепка вылетела согнутой, словно переломанной, и на бумаге осталось мокрое, липкое пятно...

В Пятисосновом лесу давно уже не было слышно пения птиц. Тишина стояла неестественная, гнетущая, нарушаемая лишь тяжелым, мокрым чавканьем. Кристофер Робин, уже почти взрослый юноша, приехал в старый дом бабушки на лето. Лес манил его, как в детстве, но теперь вместо радости он чувствовал лишь леденящий холод, стоило ему ступить на знакомую тропинку. Первым он увидел Пятачка. Маленький поросенок сидел на пеньке, но не двигался. Глаза его были выпучены, а изо рта, сквозь оскал крошечных зубов, вывалился синий, распухший язык...