Андрей Макаров

Представьте: Свобода — это не птица, а квантовая частица. Она существует в суперпозиции — одновременно и право, и иллюзия, пока не столкнётся с наблюдателем в лице вашей кредитной истории. Мы все — коты или кошки Шрёдингера в коробке капитализма, и ящик вот-вот откроют коллекторы. Когда-то аристократы парили в вакууме безнаказанности, как бозоны Хиггса в поле вседозволенности. Их мир был чёрной дырой опасности — всё затягивалось изнутри, но, возможно, не получилось ничего, кроме общих принципов конституции, правил и регламентов...

В Петербурге книги до сих пор читают. Это онтологический жест поверх ностальгии. Смартфон предлагает поток, скольжение, бесконечную прокрутку ленты, где одно сообщение вытесняет другое с той же неумолимостью, с какой вода в Неве смывает рябь от падающих капель дождя. Книга же — сопротивление энтропии. Она стоит в толще текучего. В ней время схвачено переплетом, как насекомое в янтаре. Смартфон — орудие настоящего. Его вотчина — сейчас. Книга — машина длительности. Вход в нее требует усилия: отложить телефон, выключить уведомления, погрузиться...

На выезде из Сьюдад-Хуареса, там, где асфальт умирает, уступая место спекшейся земле и ржавым остовам машин, стоял парень. Он был одет в выцветшую рубаху с чужого плеча, а через плечо у него висел плетёный поводок — старый, потёртый, из кожи и конского волоса. Но пёс, что шёл рядом, не был к нему привязан. Кожаный ремень свободно покачивался в такт шагам, а ксолоитцкуинтли по кличке Ацтек бежал слева, то исчезая в зарослях креозотового куста, то снова возникая из пыли. Кожа его была сухой и тёплой, как нагретый солнцем камень, морщинистой на загривке и почти не пахла ничем, кроме сухой земли...

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее в городе М-ске, что стоит на реке с тем же названием, жил-был студент Иван. По батюшке — Великопольский, а по сути своей — дурак дураком, как про всех студентов в старину говаривали. Учился он на философском факультете, где ему всякими мудрёностями голову забивали, вместо того, чтобы ремеслу учиться да невест выглядывать. И до того забили, что Иван на экзамене профессору прямо в глаза ляпнул: — А время, говорю, это форма чувственности! Профессор...

Вышли из автобуса — и цивилизация кончилась. На Проспекте Просвещения, который все нормальные люди называли просто «Просвет», она вообще имела свойство кончаться внезапно, как пленка в кассетнике, когда батарейки садятся на самом соло. Только что были огни, магазин «Продукты» с пирамидами консервов «Морская капуста», будто все колхозники переехали в эти уходящие во тьму панельные коробки и еду теперь в стране производили только подводные земледельцы Беляева. Красота советской архитектуры: если долго...

Кронштадт в декабре 2025-го года:

Костя и Лера жили, как по подписке, которую когда-то оформили, но отменить забыли. Она тихо списывала деньги, изредка радуя контентом из прошлого: улыбки на Тенерифе, совместный смех над мемом и Лериными шутками, забавные, похожими на квест приключениями. Но в основном фоном работал белый шум рутины, прерываемый уведомлениями раздражения. Петербург завершил композицию, добавив за окном вечные сумерки — то ли рассвет, то ли закат над свинцовой гладью Обводного канала. Костина дотошность, нудная...

В 1933 году в нацистской Германии был принят «Имперский закон о защите животных» — один из самых прогрессивных для своего времени. Но забота о чистоте природы, ландшафта и породе животных была неотделима в нём от доктрины расовой гигиены. Данный текст — размышление о природе утопий, которые начинаются с благих намерений и системного мышления, и о том, куда ведёт дорога, вымощенная идеальными формулировками. Она засыпала на шерстяном коврике, сертифицированном для служебных животных. Ей приснилось, что она — другое тело...

Пробуждение Аполлона (имя сыну мать выбрала ещё до зачатия) всегда подобно мягкому выходу на сцену после антракта: сознание, осветив внутреннее пространство, первым делом улавливало знакомый, сладостный резонанс собственного присутствия. Аполлон — законченное высказывание в мире, забитом черновыми набросками. Однако сегодня в безупречный звукоряд симфонии утреннего пробуждения закрался едва уловимый диссонанс. Вчера Лизавета допустила в своем взгляде не восхищение, а что-то вроде… снисходительной жалости...

Санкт-Петербург. Зима, весна 2025-го года. Всегда можно достать несколько интересных (для себя, по крайней мере) фотографий с жёсткого диска и без жёсткой ротации поделиться с друзьями, читателями и з

Людмила ненавидела всё. Утро начиналось с тихого, внутреннего шипения на скрип двери подъезда, которую рабочий по дому Геннадий, тупая глыба в засаленном комбинезоне, никак не мог смазать. Затем следовало солнце — наглое, неотфильтрованное, лезущее в глаза и highlighting дешевый пластик подоконника. Кофе был горькой жижей, муж — бесформенным существом в застиранной пижаме, испускающим звуки, промежуточные между храпом и апатичным вздохом.  Её мир был собран из бракованных деталей. Её сознание было анти-сайтом, где каждый пиксель — баннерная реклама раздражающего бытия...