Андрей Макаров

В начале была строка. Не Слово, нет — слишком торжественно, слишком по-гречески. Именно строка — та, что в браузере, та, что в блокноте, та, что на белом фоне с синей окантовкой. Она ждала, когда в неё впишут первые буквы, и буквы приходили — сначала по-английски, потом по-русски, и складывались в странное, ни на что не похожее наречие. Это было задолго до того, как реальность окончательно разменяла себя на ленту, скроллинг и дофаминовые петли. Это было тогда, когда интернет ещё помнил, что он — текст...

Когда экран монитора впервые подмигнул аналоговой рябью, Кристиан Зайгер — в сети просто Saiger — списал всё на броски напряжения. Он запускал ночной стрим с темой «Informationsapokalypse: как перестать бояться и полюбить фейк». На аватарке у него был чёрный орёл, сжимающий в когтях оптоволоконный кабель, — не потому, что Зайгер разделял что-то, кроме мизантропии, а потому, что эстетика умирающей империи лучше всего оттеняла его мысли о цифровом конце света. Saiger — от немецкого «глашатай, вещатель, тот, кто говорит»...

Animus aequus optimum est aerumnae condimentum Репетиция Финала Всё началось со сна. Или не сна — Дональд до конца не был уверен. Ему приснилась пещера, стены которой были сложены из спрессованных долларовых купюр и табличек римского сената. Пол, устланный лепестками роз, пахнущих типографской краской. Свод терялся в дыму — не то от пожара, не то от сухого льда, какой пускают на предвыборных шоу. Сам он сидел на золотом унитазе (точная копия того, что стоит в Трамп-тауэр), а напротив возлежал...

Инцитат на Патриарших Animus aequus optimum est aerumnae condimentum Все персонажи являются не очень художественной галлюцинацией, а любые совпадения в метафизическом объёме и реальной плоскости случайны. Доктор Элиот Хайльман не любил Москву. Москва пахла дорогим бензином, кардамоном и тревогой — смесью, от которой у него начиналась мигрень. Но гонорар, предложенный за консультацию, был настолько велик, что Хайльман на время забыл и о мигрени, и о своем манхэттенском кабинете, и о последнем...

В ночь на 3 сентября 1658 года, когда снаружи выл ветер, Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии, понял, что наконец-то умирает. Не так, как он умирал сотни раз до этого в своих ипохондрических паниках — с колотящимся сердцем и ледяным потом, уверенный, что Господь уже простер над ним длань, — а по-настоящему. Почечная колика скрутила его тело в позу эмбриона. Владыка Британии лежал на смятых простынях, поджав колени к груди, и крупные капли пота стекали на подушку, пахнущую лавандой и страхом. Врачи суетились за дверью, но Кромвель их не слышал...

В ту ночь Теночтитлан пах не озерной водой и дымом копала. Он пах потом, перегаром и алчностю белых богов-теуле. Плененный тлатоани Монтесума II лежал на циновке в покоях дворца Аксаякатля. За каменными стенами глухо звенели испанские латы — этот звук напоминал вождю шелест сухих змеиных шкур. Монтесума закрыл глаза, готовясь встретить Кетцалькоатля, но вместо пернатого змея его сознание провалилось в белую, ледяную пустоту, где не было солнца. Он очнулся посреди бескрайнего, плоского поля под низким, серым небом...

Борис Николаевич проснулся оттого, что в правое ухо кто-то настойчиво заливал ледяную воду. Он открыл глаза. Потолок президентской резиденции в Барвихе, оклеенный тиснеными обоями под старую партийную парчу, медленно вращался по часовой стрелке, превращаясь в воронку. На краю воронки сидел Лефорт в мундире из джинсовой ткани «Мальвина» и подмигивал. — Опять... — хрипло выдохнул Борис Николаевич, нащупывая на тумбочке хрустальный лафитник. Хрусталь был теплым, как чужое плечо. Внутри колыхалась прозрачная, как слеза комсомолки, сорокаградусная пустота...

Представьте: Свобода — это не птица, а квантовая частица. Она существует в суперпозиции — одновременно и право, и иллюзия, пока не столкнётся с наблюдателем в лице вашей кредитной истории. Мы все — коты или кошки Шрёдингера в коробке капитализма, и ящик вот-вот откроют коллекторы. Когда-то аристократы парили в вакууме безнаказанности, как бозоны Хиггса в поле вседозволенности. Их мир был чёрной дырой опасности — всё затягивалось изнутри, но, возможно, не получилось ничего, кроме общих принципов конституции, правил и регламентов...

В Петербурге книги до сих пор читают. Это онтологический жест поверх ностальгии. Смартфон предлагает поток, скольжение, бесконечную прокрутку ленты, где одно сообщение вытесняет другое с той же неумолимостью, с какой вода в Неве смывает рябь от падающих капель дождя. Книга же — сопротивление энтропии. Она стоит в толще текучего. В ней время схвачено переплетом, как насекомое в янтаре. Смартфон — орудие настоящего. Его вотчина — сейчас. Книга — машина длительности. Вход в нее требует усилия: отложить телефон, выключить уведомления, погрузиться...

На выезде из Сьюдад-Хуареса, там, где асфальт умирает, уступая место спекшейся земле и ржавым остовам машин, стоял парень. Он был одет в выцветшую рубаху с чужого плеча, а через плечо у него висел плетёный поводок — старый, потёртый, из кожи и конского волоса. Но пёс, что шёл рядом, не был к нему привязан. Кожаный ремень свободно покачивался в такт шагам, а ксолоитцкуинтли по кличке Ацтек бежал слева, то исчезая в зарослях креозотового куста, то снова возникая из пыли. Кожа его была сухой и тёплой, как нагретый солнцем камень, морщинистой на загривке и почти не пахла ничем, кроме сухой земли...

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее в городе М-ске, что стоит на реке с тем же названием, жил-был студент Иван. По батюшке — Великопольский, а по сути своей — дурак дураком, как про всех студентов в старину говаривали. Учился он на философском факультете, где ему всякими мудрёностями голову забивали, вместо того, чтобы ремеслу учиться да невест выглядывать. И до того забили, что Иван на экзамене профессору прямо в глаза ляпнул: — А время, говорю, это форма чувственности! Профессор...