Иван
Хватаю телефон мокрыми пальцами. Они скользят по гладкому экрану, не попадая по нужным цифрам. В висках стучит кровь, громче дождя, громче собственного дыхания. Набираю номер Ульяны. "Абонент недоступен." Холодный механический голос режет по нервам. Снова. Промахиваюсь мимо кнопок, руки трясутся. "Абонент недоступен."
Маша. Набираю. Те же гудки, растягивающиеся в бесконечность. Тот же бездушный автоответчик.
Стою на крыльце и смотрю, как красные габаритные огни ее машины медленно тают в дождевой пелене. Вода хлещет по лицу — холодные струи смешиваются с чем-то горячим и соленым на щеках. Не сразу понимаю, что плачу. Когда в последний раз плакал? Не помню. В горле першит, будто наждачной бумагой прошлись.
В правой руке сжимаю конверт. Белая бумага промокла. Чернила расплываются фиолетовыми разводами. Мое имя, написанное ее почерком — аккуратным, с легким наклоном вправо — превращается в размытое пятно. Исчезает. Как и она.
Красные точки становятся все меньше. Исчезли за деревьями.
Она уехала.
В груди — пустота. Такая огромная, что, кажется, проваливаюсь в нее, как в черную дыру. Все внутренности будто вырвали и оставили зияющую рану. Ноги подкашиваются. Хватаюсь за дверной косяк — шершавое дерево царапает ладонь.
Дождь усиливается. Капли барабанят по железной крыше веранды, стекают с волос за шиворот ледяными ручейками. Рубашка прилипла к спине мокрой тряпкой.
Двигаться не могу — стою и смотрю на пустую дорогу. Асфальт блестит, как черное зеркало. Минута. В ушах звенит. Две. Сердце колотится неровно, пропускает удары. Пять. На языке привкус меди.
Дорога пуста. Только дождь шуршит по листьям каштанов вдоль обочины.
Поворачиваюсь к дому. Входная дверь распахнута — выскочил, не думая закрыть.
Ноги не держат. Опускаюсь прямо на пол в прихожей, на холодный паркет. Спиной прислоняюсь к стене. Штукатурка неровная, колется через мокрую рубашку. Пальцы дрожат, когда поддеваю край конверта.
Достаю сложенный лист.
"Любимый..."
Первое слово бьет под дых сильнее, чем удар кулаком. Воздух вылетает из легких со свистом. Любимый. После всего, что я сделал, после всей грязи и лжи, она все еще называет меня...
"Как странно писать это слово, зная, что на самом деле происходило в нашем браке. Но ты любимый, даже после всего."
Глаза щиплет. Моргаю — буквы расплываются, превращаются в цветные кляксы. Тру лицо мокрой ладонью. Соль на губах.
"Ты был моим первым. Во всем. И я никогда ни на секунду не пожалела об этом."
Закрываю глаза. Вижу ее — девятнадцатилетнюю, с распущенными волосами цвета спелой пшеницы, в моей футболке, которая ей до колен. Утро после нашей первой ночи. Солнце пробивается сквозь дешевые занавески съемной квартиры, рисует золотые полосы на ее коже. Она смущается, прячет лицо в подушку, а я целую каждую веснушку на ее плечах. Считаю их — раз, два, три... семнадцать. "Я люблю тебя," — шепчу в ямочку между лопаток. "Навсегда," — отвечает она, и ее голос дрожит от счастья.
"Парадокс, но сердцу все равно, что его предали и по подлецу страдать не стоит. Я шесть лет пыталась заставить себя уйти. Заставить ненавидеть тебя, когда узнала о другой семье."
Шесть лет. Цифра обрушивается на меня, как лавина. Господи. Шесть лет она знала. Шесть лет просыпалась рядом со мной, зная правду. Шесть лет улыбалась, когда я возвращался "с работы". Шесть лет целовала меня перед сном, спрашивала, как прошел день, слушала мою ложь. Шесть лет жила с этим знанием, как с раковой опухолью, которая медленно пожирает изнутри.
В животе скручивает. Тошнота подкатывает к горлу.
Руки трясутся сильнее. Письмо выпадает, я подхватываю его на лету, оставляя мокрые отпечатки на размокшей бумаге. Чернила смазываются под пальцами.
"Знаешь, что самое страшное? Я сразу поняла, что это правда. Все встало на свои места, будто только этого последнего кусочка пазла мне и не хватало. Я просто не хотела видеть очевидного.
Мне было плевать сколько это длится. Месяц, год… Сколько раз ты целовал меня, думая о ней? Сколько раз целовал и любил ее. Выбирал ее. Сколько раз говорил, что задерживаешься на работе? Сколько 'деловых ужинов' было на самом деле свиданиями?".
Дышу через раз, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. В груди жжет. Сердце колотится неровно — то замирает, то срывается в бешеный галоп.
"Я металась от желания уйти, сбежать, исчезнуть из твоей жизни, сделав невыносимо больно, до готовности вечно ждать тебя домой. Вернуть любовь и оставить себе.
Но что-то окончательно сломалось. Возможно, все же есть предел, переступая который внутри остается только пустота."
Сломалось. Слышу этот звук — тихий хруст, как когда наступаешь на тонкий лед. Как хрустальный бокал, который роняешь на кафельный пол. Можно собрать осколки, попытаться склеить, но трещины останутся навсегда. И пить из него уже нельзя — порежешься. Будет красиво стоять на полке, напоминая о том, что было. О том, что разбил собственными руками.
"Не хочу ругани и выяснения отношений. Это ничего не даст да и… Перегорела за эти годы."
Перегорела. Выжгла себя изнутри, день за днем, год за годом. А я даже не заметил. Был слишком занят своей ложью, своей двойной жизнью, жонглированием двумя мирами, которые не должны были пересечься.
"Я всегда буду любить моего Ваню, который по три часа добирался из деревни на попутках, чтобы погулять полчаса в парке у моего дома и столько же добирался обратно."
Память накрывает волной. Вижу себя — двадцатилетнего, в потертой джинсовой куртке, с букетом полевых ромашек, завернутых в газету. Стою на обочине трассы, голосую. Мимо проносятся фуры, обдавая грязью. В кармане последние сто рублей. Три часа тряски в кузове грузовика, пахнущего соляркой и сеном. Полчаса счастья — ее рука в моей, ее смех, когда мы кормим уток черствым хлебом. И снова дорога, ночь, холодный ветер в кузове. Но я был счастлив. По-настоящему счастлив.
Того Вани больше нет. Я убил его. Убил в тот момент, когда впервые соврал Ульян. Когда возомнил себя достаточно умным, чтобы обмануть весь мир. Да и для чего все было.
"Он навсегда останется лучшим мужчиной в моей жизни. Я верю, что хотя бы часть из всего, что было между нами, было по-настоящему."
Все было по-настоящему, Уля. Все. Каждый день, каждый час, каждая минута. Каждое "люблю", сказанное тебе. Просто...
"Постарайся не искать меня. Нам больше не о чем говорить. По поводу развода с тобой свяжется адвокат…"
Письмо выпадает из онемевших пальцев. Медленно планирует вниз, кружась, как осенний лист. Ложится на мокрый паркет рядом с лужицей, натекшей с моей одежды.
Развод. Адвокат. Слова чужие, официальные. Чувств больше не осталось.
— Ма-а-ам! — Алискин голос прорезает оцепенение. — Тут папе плохо!
Ох, детка… Знала бы ты насколько плохо твоему. Знала бы, какую яму он сам себе выкопал. И как теперь из нее выбираться — не представляю.
***
Серый московский вечер провожает меня последний раз. Я приехала забрать Машку из родительского дома.
— Мам, я готова. — стоит в дверях, и мое сердце сжимается. В джинсах и простой футболке, волосы собраны в небрежный пучок. Никакого макияжа — ей он не нужен, молодость сама по себе лучшее украшение.
— Ты уверена? — спрашиваю в последний раз. — Мы еще можем...
— Мам. — Она подходит, чтобы обнять. — Мы все обсудили. Я с тобой.
Выходим.
— Уль, ты папе пока не говори. А то у него сердце, а он не сдержится, поедет к Ивану беседовать.
— Даже и не думала, мамуль. И ты его пока не тревожь.
Мама кивает и на прощание крепко обнимает. Вручает два пакета домашней еды, крестит перед дорогой, когда мы упаковываемся в машину.
Сажусь за руль. Ключ поворачивается с трудом — руки все еще дрожат. Мотор оживает с привычным урчанием. Маша пристегивается рядом, включает радио. Какая-то бодрая попса — неуместная, режущая слух. Она тут же выключает.
— Поехали? — Ее голос мягкий, бережный. Она боится меня спугнуть, боится, что я передумаю.
— Поехали.
Выруливаю со двора. В зеркале заднего вида наш дом становится все меньше.
МКАД встречает привычными пробками. Ползем в плотном потоке, и у меня есть время думать. Слишком много времени.
— Мам, ты плачешь.
Только сейчас замечаю, что щеки мокрые. Быстро вытираю глаза тыльной стороной ладони.
— Нет, солнышко. Просто... просто устала.
Маша молча достает из бардачка пачку салфеток, протягивает мне. Мы обе делаем вид, что это из-за насморка.
Выезжаем на трассу М4. "Дон" — дорога на юг, к новой жизни. Москва остается позади — сначала спальные районы, потом промзоны, наконец, последние дачные поселки. Дождь начинается где-то под Домодедово — мелкий, противный, барабанит по крыше.
На самом деле хочется остановиться прямо здесь, на обочине, и выть в голос. Но нельзя. Надо ехать. Каждый километр — это шаг от прошлого, от боли, от него.
Первые два часа проходят в молчании. Маша то дремлет, то листает что-то в телефоне. Я веду машину на автопилоте, механически обгоняя фуры, соблюдая скоростной режим. В голове пустота. Благословенная, спасительная пустота.
Замечаю, как на телефоне Машки всплывают звонки от Ивана.
— Может, стоит ответить? — спрашиваю.
— Нет. — Она откидывается на спинку сиденья. — Пусть звонит.
Еще через час он начинает писать. Сообщения приходят одно за другим. Маша решительно выключает телефон.
— Все. Теперь он в прошлом.
Если бы все было так просто.
Первая остановка — заправка под Каширой. Выхожу размять ноги. Воздух свежий, пахнет дождем и бензином. Маша идет в магазин, возвращается с двумя стаканами кофе и пакетом какой-то снеди.
— Ты ничего не ела с утра.
— Не могу. Тошнит.
— Мам. — Она смотрит на меня серьезно, по-взрослому. — Я понимаю, тебе больно. Но нам предстоит длинная дорога. И новая жизнь. Ты нужна мне здоровой и сильной.
Послушно откусываю от предложенного бутерброда. Жую механически, не чувствуя вкуса. Кофе обжигает горло, но это хорошо — хоть что-то реальное среди этого кошмара.
Едем дальше. Дождь усиливается, превращается в ливень. Видимость почти нулевая. Приходится снизить скорость и включить аварийку. В салоне становится душно — стекла запотевают несмотря на работающий кондиционер.
Под Венёвом случается неприятность. Слышу характерный хлопок, и машину начинает вести вправо. Прокол.
Съезжаю на обочину. Дождь льет как из ведра. Выхожу осмотреть повреждения — переднее левое колесо полностью спущено.
— Гвоздь, наверное, — Маша стоит рядом под зонтом. — Давай вызовем эвакуатор?
— Нет. Справимся сами.
Не знаю, откуда берется это упрямство. Может, просто нужно доказать себе, что я что-то могу. Что способна на большее, чем готовить борщи и ждать мужа с работы.
Открываю багажник. Запаска, домкрат и сила воли.
— Мам, давай я поищу инструкцию в интернете, — предлагает Маша.
— Не надо. Я видела, как папа... как это делается.
Становлюсь на колени прямо в грязь. Промокшие джинсы мгновенно прилипают к коже. Пытаюсь подсунуть домкрат под машину. Руки скользят, никак не могу найти нужную точку опоры.
— Девушки, может, помочь?
Оборачиваюсь. Мужчина лет шестидесяти в дождевике. Остановил свою "Ниву" позади нашей машины.
Первый порыв — отказаться. Справиться самой. Но Маша уже кивает:
— Да, пожалуйста. Мы первый раз.
Он меняет колесо за пятнадцать минут. Профессионально, споро. Отказывается от денег.
— На юг направляетесь? — спрашивает, пряча инструменты.
— Да, — отвечаю, не думая. — На юг.
— Правильно. Там солнце, море. Все наладится.
Уезжает, а я стою под дождем и реву. Потому что чужой человек за пять минут проявил больше заботы, чем родной за последние годы. Потому что ничего уже не наладится.
— Мам, садись в машину. — Маша обнимает меня, не обращая внимания на дождь. — Поехали дальше. Нужно найти шиномонтаж.
Следующие полчаса едем молча. Запаска гудит, машину немного ведет, но терпимо. На въезде в Тулу находим шиномонтаж. Пока мастер возится с колесом, сидим в тесной каморке. Пахнет машинным маслом и сигаретами. На стенах календари с полуголыми девицами. Маша морщится, отворачивается.
— Сто пятьдесят километров позади, — говорю, пытаясь разрядить обстановку.
— И тысяча впереди. — Она улыбается устало. — Слушай, мам, а почему именно Краснодар?
Хороший вопрос. Почему?
— Там тепло. Море рядом. И... там нет воспоминаний.
— Убегаем от воспоминаний?
— Начинаем с чистого листа.
Она кивает. Понимает. Моя умная девочка.
К вечеру добираемся до Воронежа. Силы на исходе. Маша предлагает остановиться на ночь, и я не спорю. Нахожу первую попавшуюся гостиницу при трассе.
Номер стандартный — две кровати, телевизор, крошечный санузел. Обои в цветочек, запах дешевого освежителя воздуха. Но чисто, и это главное.
Маша идет в душ первой. Я достаю телефон, включаю. Сто двадцать пропущенных. Пятьдесят сообщений. Удаляю не читая.
Набираю короткое: "Мы в порядке. Не ищи". Отправляю и снова выключаю.
— Мам, а вещи? — Маша выходит из душа в махровом халате, волосы замотаны в полотенце. — Ты говорила, транспортная компания...
— Приедут через неделю. Я сняла квартиру с мебелью. Первое время перебьемся.
— А деньги?
Вопрос, которого я боялась.
— У меня есть накопления. На работу выходить только через неделю. Начальник предложил стать финансовым директором в дочерней компании. Отказываться я не стала. Обживемся и...
Все снова будет хорошо?
Ложимся спать рано. Маша засыпает почти мгновенно — сказывается усталость. А я лежу и смотрю в потолок. В голове калейдоскоп воспоминаний.
Встаю, выхожу на балкон. Внизу шумит трасса. Бесконечный поток машин — кто-то едет домой, кто-то, как мы, бежит от дома.
И тут прорывает. Реву в голос не сдерживаясь. Хорошо, что шум трассы глушит все звуки. Плачу за потерянные годы, за разбитые мечты, за девочку, которая поверила красивому парню на втором курсе. За женщину, которая превратилась в тень самой себя.
Даю себе слово, что смогу вернуть счастливую себя!
В новом доме. В новой жизни.
Свободной ото всех оков.
Все части внизу 👇
Мой канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Измена. Ушла красиво", Ася Исай ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7
Часть 8 - продолжение