В трубке повисла тишина — такая глубокая, что Вера слышала только собственное дыхание и далёкий, монотонный шум дождя за окном. Фраза, сказанная Владом, зависла в воздухе, как приговор, как осколок стекла, застрявший в горле.
«Ты — его дочь».
— Что ты сказал? — её голос прозвучал чужим, механическим.
— Я сказал правду, — Влад говорил тихо, но твёрдо. — Берг — твой отец. Не мой. Твой.
— Этого не может быть. У нас общие родители. Мы брат и сестра.
— По матери — да. По отцу — нет.
Вера опустилась на диван. Картина, привезённая из Новгорода, стояла у стены, и женщина-Вера на ней смотрела на неё с полуулыбкой, застывшей на века. Белая лилия в раковине казалась теперь не деталью композиции, а клеймом. Родовым знаком.
— Рассказывай, — потребовала она. — Всё. С самого начала.
Влад вздохнул. Она услышала, как он ходит по тесному гостиничному номеру — четыре шага от окна до двери, четыре обратно. Браслет на лодыжке издавал тихие, ритмичные сигналы.
— Я узнал об этом в колонии, на четвёртый год, — начал он. — До этого я ни о чём не догадывался. Берг никогда не говорил о тебе. Вообще избегал темы семьи. Но однажды, разбирая старые письма, я нашёл одно от матери. Она писала, что ты взрослеешь, что у тебя проявляется характер. И была фраза: «Она всё больше похожа на него».
— На него? На отца?
— Да. Я подумал — на нашего отца. Но наш отец, Павел Горелый, был простым инженером, тихим и незаметным. А мать писала о ком-то другом. Я начал сопоставлять даты. Берг появился в нашем городе за год до твоего рождения. Он читал лекции в художественном училище. Мать ходила на эти лекции. Она тогда увлекалась живописью.
— У неё был роман с Бергом?
— Да. Я не знаю подробностей — мать никогда не говорила об этом вслух. Но я нашёл её старый дневник. Она писала о нём как о гении. Как о человеке, который показал ей другой мир. Она была очарована. А потом — забеременела.
— Мной.
— Тобой.
Вера закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли картины прошлого: мать, вечно усталая, с потухшим взглядом, и отец — Павел Горелый — тихий, незаметный человек, который работал на заводе и никогда не интересовался искусством. Он любил её. Он растил её как свою дочь. Знал ли он? Или всю жизнь носил в себе эту тайну, как занозу?
— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она, и в её голосе прозвучала не ярость, а глухая, безнадёжная боль.
— Я хотел. Много раз, — Влад остановился. — Особенно когда вернулся. Но я боялся.
— Чего?
— Что ты возненавидишь меня ещё больше. Что ты подумаешь, будто я использую это, чтобы манипулировать тобой. Что правда о твоём отце сломает тебя. Ты же психолог. Ты знаешь, что осознание такого — это травма.
— Ты хотел защитить меня? Ты? — она горько усмехнулась.
— Смешно, правда? Серийный убийца пытается уберечь сестру от душевной боли. Но да. Я хотел.
Вера встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Ночной город мерцал огнями, и каждый огонёк был чьей-то жизнью — простой, понятной, лишённой той чудовищной сложности, которая обрушилась сейчас на неё.
— Если это правда, — медленно произнесла она, — то моя жизнь — это насмешка. Я стала переговорщиком, чтобы понять таких, как ты. Я спасала людей от безумцев. Я боролась с красотой смерти. А всё это время я была дочерью того, кто создал эту философию.
— Или наоборот, — возразил Влад. — Ты стала той, кто ты есть, именно вопреки ему. Ты — его антитеза. Его отрицание. Ты — доказательство того, что кровь ничего не решает.
— Ты правда в это веришь?
— Я хочу в это верить, — сказал он. — Потому что если я поверю в обратное, то всё, ради чего ты жила, — бессмысленно.
Вера отстранилась от окна и посмотрела на картину. Женщина-Вера, сотканная из тумана. Теперь она понимала: это не просто портрет. Это признание. Берг написал её такой, какой он хотел её видеть, — эфемерной, идеальной, частью своей композиции.
— Ты знаешь, где он был все эти годы? — спросила она.
— Нет. Но я знаю, почему он вернулся сейчас.
— Почему?
— Потому что он закончил свою работу. Он сказал мне когда-то, что великое произведение требует трёх элементов: художника, модели и зрителя. Художник — он сам. Модели — его жертвы. А зритель... — Влад помолчал. — Зритель — это ты. Он создавал свои шедевры, чтобы ты их увидела. Чтобы ты оценила. Чтобы ты признала его гений.
— Он сумасшедший.
— Да. Но его безумие имеет систему. Он не просто убивает. Он создаёт нарратив. Свою собственную мифологию. И ты — центральный персонаж этой мифологии. Его дочь. Его наследница. Его последний зритель.
— Я не его наследница, — отрезала Вера.
— Ты — нет. Но он так считает.
В трубке снова повисло молчание. Потом Вера заговорила — медленно, как будто проговаривая новую реальность:
— Завтра в полночь. Я приду на завод. Я поговорю с ним. И я арестую его.
— Он не дастся. Он скорее умрёт, чем сядет в тюрьму.
— Тогда я сделаю всё, чтобы он сдался живым. Я не хочу, чтобы он стал мучеником. Я хочу, чтобы он ответил за всё. Перед законом. Перед семьями жертв. Передо мной.
— Ты не должна идти одна.
— Я пойду с группой захвата. Но сначала — поговорю с ним. Как переговорщик. Как дочь, если понадобится.
— Он будет манипулировать тобой.
— Пусть попробует. Я знаю все его приёмы. Ты сам сказал: я — его антитеза.
Влад долго молчал. Потом произнёс:
— Я хочу пойти с тобой.
— Нет. Ты — его главная цель после меня. Если он увидит нас вместе, он решит, что ты меня предал. Это может сорвать всю операцию.
— Тогда хотя бы возьми вот что, — он помедлил. — У меня есть его старая вещь. Он подарил мне её, когда мы только познакомились. Это кисть. Старинная, с инкрустацией. Он говорил, что она принадлежала какому-то французскому импрессионисту. Я храню её до сих пор.
— Зачем мне кисть?
— Это его талисман. Если ты покажешь её, он поймёт, что ты пришла не как враг. Это может дать тебе время.
— Или может спровоцировать его.
— Или так. Но другого козыря у меня нет.
Вера задумалась. Кисть как пропуск, как символ, как доказательство того, что она говорит с ним не только как полицейский, но и как... кто? Наследница? Дочь? Это было рискованно. Но любой разговор с Бергом был риском.
— Привези её завтра, — сказала она. — Я возьму.
— Хорошо.
— И ещё, Влад.
— Да?
— Спасибо. За правду.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа.
Утро следующего дня началось с совещания в кабинете полковника Гриднева. Кроме Веры и самого полковника, присутствовали Ткач, Зуев и начальник оперативного отдела.
— Итак, подведём итог, — Гриднев разложил на столе карту. — Объект: Берг Константин Фёдорович, семьдесят один год. Предположительно находится в заброшенном заводском цехе в Заречье. Назначил встречу на полночь. Требует присутствия капитана Горелой.
— Он вооружён? — спросил начальник оперотдела.
— Неизвестно, — ответила Вера. — Но, судя по психологическому профилю, он не склонен к прямому насилию. Он манипулятор. Ему важен разговор, а не драка.
— И тем не менее, — вставил Ткач, — мы должны быть готовы ко всему. Группа захвата рассредоточится по периметру цеха. Вера войдёт одна, но будет поддерживать аудиоконтакт. Если она произнесёт кодовое слово «лилия» — начинаем штурм.
— Почему «лилия»? — спросил Зуев.
— Это его символ, — ответила Вера. — Цветок, который он рисует на своих жертвах. Если я его произнесу, он поймёт, что разговор окончен, но будет уже поздно.
— А если он нападёт раньше? — спросил Гриднев.
— Я вооружена, — Вера коснулась кобуры. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Он хочет зрителя. Я дам ему то, что он хочет, и попытаюсь убедить сдаться.
— Это опасно, капитан. Очень опасно.
— Я знаю, товарищ полковник. Но другого шанса у нас может не быть. Если он уйдёт сейчас, мы его больше не найдём. Он исчезнет — и продолжит создавать свои «шедевры» где-нибудь ещё.
Гриднев помолчал, разглядывая карту.
— Добро, — сказал он наконец. — Операция начинается сегодня в двадцать три ноль-ноль. Капитан Горелая, вы входите в цех ровно в полночь. Группа Ткача прикрывает вас снаружи. Вопросы?
Вопросов не было.
Остаток дня Вера провела в своём кабинете. Она перебирала бумаги, но мысли её были далеко. В висках стучала одна и та же фраза: «Ты — его дочь».
Она вспоминала детство. Отца — Павла Горелого. Как он учил её кататься на велосипеде, как читал на ночь сказки, как плакал на её выпускном. Он был хорошим отцом. Настоящим. И мысль о том, что где-то там, в тени, всё это время скрывался другой человек, её биологический родитель, — эта мысль была невыносима.
Но ещё тяжелее было другое. Влад сказал: она — его антитеза. Его отрицание. Но так ли это? Где гарантия, что «аномалия» не передаётся по наследству? Что её способность понимать безумцев — это не просто профессиональный навык, а родство душ? Что, если в ней тоже дремлет то самое тёмное восхищение красотой смерти, которое двигало Бергом, Владом, Айей?
Она отогнала эту мысль. Не сейчас. Не сегодня.
В семь вечера приехал Влад. Под конвоем, с браслетом на лодыжке — но приехал. Вера встретила его в вестибюле.
— Ты привёз? — спросила она.
Он молча протянул ей деревянный футляр. Вера открыла его. Внутри лежала кисть — тонкая, изящная, с рукояткой из слоновой кости, инкрустированной серебром. На кончике сохранились следы старой, засохшей краски — тёмно-алой, почти чёрной.
— Это его, — сказал Влад. — Я уверен. Она пахнет скипидаром. Его скипидаром.
Вера закрыла футляр и сунула в карман куртки.
— Если что-то пойдёт не так... — начал Влад.
— Не пойдёт.
— Но если всё-таки... — он взял её за руку. — Я хочу, чтобы ты знала. Ты была единственным хорошим, что было в моей жизни. Единственным, что я не разрушил.
Вера посмотрела на их руки — её и его, сестры и брата. Такие похожие пальцы. Такая разная кровь.
— Я вернусь, — сказала она. — И тогда мы поговорим. Обо всём. По-настоящему.
Он кивнул. Отпустил её руку. Конвой увёл его обратно в машину, а Вера осталась стоять на ступенях участка, глядя в темнеющее небо.
До полуночи оставалось пять часов.
В двадцать три тридцать Вера стояла у ворот заброшенного завода.
Того самого, где три месяца назад она разговаривала с Князевым. Где спасла Алису в розовой куртке. Где всё началось — или, вернее, где всё должно было закончиться.
Ткач, уже в полной выкладке, подошёл к ней.
— Группа на позициях. Мы контролируем все выходы. Если он попытается бежать — не уйдёт.
— Он не попытается, — ответила Вера. — Он ждёт меня.
— Кодовое слово?
— «Лилия». Если я его скажу — вы входите.
— Понял.
— И ещё, Алексей Иванович. Если со мной что-то случится...
— Не говори так, — оборвал он.
— Нет, послушайте. Если со мной что-то случится, скажите Владу, что я его простила. За всё. Скажете?
Ткач помрачнел. Но кивнул.
— Скажу.
Вера проверила пистолет, наушник, футляр с кистью в кармане. И шагнула в темноту заводского цеха.
Внутри всё было так же, как три месяца назад. Пахло стекловатой, сырой землёй и старым железом. Но было и что-то новое — запах краски. Той самой, со скипидаром.
Луч фонарика выхватил ряды ржавых станков, груды мусора и лестницу, ведущую на второй этаж, в восточное крыло. Вера поднималась медленно, считая ступени. Сердце колотилось ровно, без паники. Это была её работа. Её территория.
На втором этаже горел свет. Не электрический — свечи. Десятки, сотни свечей, расставленных в сложном геометрическом узоре. В их мерцающем свете она увидела человека.
Он сидел в старом кресле, спиной к ней. Высокий, сутулый, в длинном тёмном пальто. Седые волосы, собранные в хвост.
— Вы пришли, — произнёс он, и голос его был именно таким, каким она его представляла: глубоким, спокойным, с лёгкой хрипотцой. — Я знал, что вы придёте. Вы всегда приходите.
— Константин Фёдорович Берг, — сказала Вера, останавливаясь в десяти шагах. — Вы арестованы по подозрению в серии убийств.
Он медленно повернулся. Лицо было старым, изрезанным морщинами, но глаза оставались молодыми — светло-серыми, почти прозрачными, с тем самым прищуром, который Вера так хорошо знала.
Глаза её отца.
— Арестован? — он мягко улыбнулся. — Вы же не за этим пришли, Вера. Вы пришли поговорить.
— Я пришла остановить вас.
— Это одно и то же. Остановить меня можно только разговором. Пистолетом — нельзя. Я стар. Смерть мне не страшна. А тюрьма... — он обвёл рукой цех, — я и так живу в тюрьме. В тюрьме собственного гения.
Вера достала из кармана футляр и открыла его.
— Вы узнаёте это?
Берг посмотрел на кисть. Его зрачки расширились.
— Моя кисть, — прошептал он. — Я подарил её Владу. Значит, он с вами. Предал меня окончательно.
— Он выбрал жизнь. Как и я.
— Жизнь... — Берг покачал головой. — Что есть жизнь без искусства? Без красоты? Без трансформации? Вы боретесь со мной, Вера, но посмотрите на себя. Вы посвятили жизнь тому, чтобы разговаривать с безумцами. Чтобы понимать их. Чтобы стоять на грани. Вы — моя дочь. Это у вас в крови.
— Я не ваша дочь, — твёрдо сказала она. — Я дочь Павла Горелого. Он вырастил меня. Он научил меня отличать добро от зла.
— Добро и зло — это условности. Их придумали слабые, чтобы оправдать свою неспособность видеть истину. Я же показал вам истину. Показал через Влада. Через Айю. Через всех, кто шёл за мной. Вы видели мои работы. Разве они не прекрасны?
— Они чудовищны.
— Чудовище и красота — одно и то же, — он подался вперёд, и свечи дрогнули. — Вы это знаете. Иначе почему вы здесь? Почему не пришли со штурмом, с автоматчиками? Почему вы стоите и слушаете меня?
— Потому что я хочу понять, — ответила Вера. — Почему я? Почему вы выбрали меня?
Берг откинулся в кресле. Его лицо осветилось странной, почти нежной улыбкой.
— Потому что вы — моё величайшее творение. Не Влад. Не Айя. Вы. Моя дочь, которая стала переговорщиком. Которая спасает людей. Которая отрицает всё, во что я верю. Вы — доказательство того, что красота может существовать и в отрицании. Вы — мой негатив. Мой живой шедевр.
— Я не ваше творение, — повторила Вера. — Я — сама по себе.
— Конечно, — согласился он. — Именно это и делает вас совершенной.
Вера смотрела на него. Старик в кресле, окружённый свечами. Гениальный художник и серийный убийца. Её биологический отец.
И вдруг она поняла то, чего не понимала раньше. Он не хотел её убить. Он хотел, чтобы она признала его. Признала, что он гений. Что его философия — не бред. Что его искусство — настоящее.
— Я никогда не признаю вас, — сказала она. — Ни как художника. Ни как отца. Вы — убийца. Ваши руки в крови. И все ваши «шедевры» — это просто трупы.
Лицо Берга дрогнуло. На секунду она увидела в его глазах не превосходство, а боль.
— Вы похожи на мать, — сказал он. — Она тоже меня не поняла. Она испугалась. Ушла. Вернулась к своему инженеру. Но вас я не отдал. Я следил за вами. Я видел, как вы растёте. Я знал, что однажды вы придёте ко мне.
— И вот я здесь.
— Да. Вы здесь. И что теперь?
Вера медленно вынула пистолет и направила на него.
— Теперь вы встанете и пойдёте со мной. Без наручников. Без конвоя. Просто выйдете из этого цеха и сядете в машину. И на суде я скажу, что вы сотрудничали со следствием. Это единственный выход для вас.
— Или?
— Или я произнесу кодовое слово, и через тридцать секунд здесь будет спецназ.
Берг долго смотрел на неё. Потом встал.
— Вы жёстче, чем я думал, — сказал он. — Это хорошо. Это значит, что моя кровь в вас всё-таки говорит.
— Идёмте.
Он сделал шаг к ней. И вдруг остановился.
— Одно условие.
— Какое?
— Когда всё закончится, вы придёте ко мне. В камеру. И мы поговорим. Не как следователь с подследственным. Как дочь с отцом. Вы дадите мне шанс объяснить. Не оправдаться. Объяснить.
Вера смотрела на него. На старого, седого человека с глазами, полными отчаянной, безумной надежды.
— Я подумаю, — сказала она.
И в этот момент в наушнике раздался голос Ткача:
— Вера, у нас движение у восточной стены. Кто-то ещё в цехе. Это не Берг.
Она резко обернулась. В дальнем углу, за ржавым станком, мелькнула тень.
— Кто здесь? — крикнула она, вскидывая пистолет.
Из темноты вышел человек. Молодой, худой, с бледным лицом и горящими глазами.
— Учитель не один, — сказал он. — У него много учеников. Я — последний.
В его руке блеснул нож.
Продолжение следует...