В помещении пахло не страхом. Страх пахнет кислым потом, адреналином и металлом — Вера знала это слишком хорошо. Здесь пахло стекловатой, застарелой пылью и почему-то сырой землей, хотя шел четвертый час пополудни, и за окнами заброшенного цеха плавился от июльской духоты асфальт. Луч света, пробивавшийся сквозь разбитое мансардное окно, рассекал пространство наискось, как хирургический скальпель, и упирался в ее левую туфлю — замшевую, бежевую, купленную вчера за бешеные деньги. «Зачем ты надела их на захват, идиотка?» — мелькнула мысль, но Вера тут же вытеснила ее из головы. Мысли о туфлях были защитным механизмом. Если думать о туфлях, можно не думать о том, что в соседнем помещении, метрах в пятнадцати, человек с обрезом охотничьего ружья удерживает шестилетнюю девочку.
— Объект сорок восемь, — прошептал динамик наушника голосом оперативного дежурного Вити Харченко. Голос был нарочито спокойным, как у пилота, сообщающего о попадании молнии. — Визуального контакта нет. Тепловизор показывает две сигнатуры. Одна маленькая, низкая. Скорее всего, сидит на полу. Вторая стоит. Перемещений нет.
— Принято, — одними губами ответила Вера.
Она стояла, прижавшись спиной к холодной кирпичной кладке. Пистолет — табельный ПМ, глупое, бесполезное оружие в такой ситуации — оттягивал плечо в кобуре под мышкой. Расстегивать кобуру она не стала. Зачем? Стрелять она не будет. Она вообще никогда не стреляла на заданиях. Ее оружием был голос.
Вера Алексеевна Горелая, тридцать четыре года, капитан полиции, переговорщик-психолог. В личном деле значилось: «Рекомендована к работе с особо сложными объектами с признаками аффективных расстройств, острых психозов и суицидальных наклонностей. Уровень эмпатии — аномально высокий». Последнюю фразу Вера возненавидела сразу, как только увидела, еще семь лет назад. Аномально высокий. Звучало как диагноз.
И сейчас эта аномалия медленно, неумолимо вползала в ее сознание, стирая границы. Она смотрела на ржавый швеллер у стены, на осыпавшуюся штукатурку, похожую на перхоть, и вдруг почувствовала исходящий от стен холод. Не физический. Тот самый, внутренний холод, который чувствовал он. Объект. Сорок восемь. Мужчина, тридцати девяти лет. Сергей Павлович Князев. Бывший учитель рисования. Год назад его семилетний сын выпал из окна. Спустя полгода жена, не выдержав, повесилась. Князев остался один в пустой квартире, где стены были расписаны акварельными драконами. А сегодня утром он пришел в детский сад, где когда-то работал, взял первую попавшуюся девочку — просто потому что она была в розовой курточке, как у его сына в тот день — и привез в цех, где когда-то в юности подрабатывал сторожем.
Вера знала его историю до мельчайших подробностей. Харченко зачитал досье по рации, пока она мчалась через пробки на своей старой «Мазде», зажав мигалку между солнцезащитным козырьком и лобовым стеклом. Князев не террорист. Он не маньяк. Он — черная дыра. Коллапс. Он не хочет причинить вред девочке. Он хочет, чтобы все перестали существовать. Чтобы мир, который у него отобрал сына, а потом жену, просто исчез. И единственный способ, который подсказывала его искалеченная психика — это исчезнуть самому, прихватив с собой частичку этой реальности. Ребенка. Чтобы там, в небытии, было не так одиноко.
Девочку звали Алиса. Шесть лет. Темные волосы, заплетенные в два хвостика. Розовая куртка с вышитым на спине единорогом.
Вера оттолкнулась от стены и сделала шаг к дверному проему. Еще один источник света — ее собственный фонарик, закрепленный на плече, — дернулся, выхватывая из мрака остовы станков, похожие на скелеты доисторических животных. Под ногой хрустнуло стекло. Вера замерла.
— Виктор, — шепнула она. — Группа захвата готова?
— В полной готовности. Ждут команды. Вера... он стоит прямо у окна. Если снайпер...
— Нет, — резко оборвала она. — Снайперов убрать из зоны видимости. Вообще. Если он их увидит, процесс запустится мгновенно. Ему нужно только подтверждение, что он загнан в угол. Я сама.
— У тебя пять минут, — в голосе Харченко послышались металлические нотки. — Полковник рвет и мечет. Если не будет результата, пойдет штурм. Ты знаешь расклад: жизнь заложника приоритетнее жизни террориста, но жизнь шестилетнего ребенка приоритетнее всего. Если они пойдут на штурм, девочку могут задеть.
Вера сглотнула. Она знала этот расклад. Она видела его результаты. В ее кошмарах до сих пор иногда всплывало лицо мужчины, которого она не смогла уговорить три года назад. И лицо его жены, которую он успел ударить ножом до того, как спецназ выбил дверь. Жена выжила, но Верина карьера чуть не закончилась. Не из-за выговоров — плевать. Она сама не хотела возвращаться.
«Почему ты все еще здесь?» — спросила она себя, разглядывая грязное пятно на стене, похожее на карту Южной Америки. Почему ты не ушла в частную практику, не стала психотерапевтом для скучающих домохозяек? Ответ был прост и омерзителен: потому что только здесь, на границе между жизнью и смертью, между безумием и остатками рассудка, она чувствовала себя живой. Эта работа была ее наркотиком. Ее проклятием.
Она выдохнула и шагнула в проем.
Цех оказался огромным. Высокий сводчатый потолок терялся во мраке. Вера медленно двинулась вперед, ведя фонариком по полу, чтобы не наступать на осколки. Стекловата. Теперь она поняла, откуда запах. Где-то наверху рухнули перекрытия, и серая, грязная вата свисала клочьями, словно внутренности раненого зверя. Воздух был спертым, тяжелым.
Она увидела их у дальней стены, за огромным ржавым баком неизвестного назначения. Сначала — силуэт. Мужчина в темной, застиранной футболке. Он стоял на коленях. Нет, не на коленях — он сидел на корточках, прижимая к себе что-то маленькое, розовое. Девочку. Алиса не плакала. Это было плохим признаком. Плач — это жизнь, это борьба, это контакт с реальностью. Молчание ребенка, пережившего сильный стресс, — это отключение, уход в себя, защитная кома, из которой вытаскивать в разы сложнее.
Вера остановилась, подняв руки так, чтобы он видел — в них ничего нет. Фонарик она выключила. Теперь единственным источником света был тот самый косой луч из мансарды. Он падал как раз между ними, создавая иллюзию театральной сцены.
— Сергей Павлович, — позвала она. Голос прозвучал ровно, глухо, без резких интонаций. Никакого страха. Никакой агрессии. Только констатация факта. — Меня зовут Вера. Я здесь, чтобы просто поговорить.
Тишина. Затем — звук. Металлический лязг. Это дрогнуло ружье на коленях у мужчины.
— Я знаю, зачем пришли, — голос Князева был сиплым, будто он сорвал его криком, хотя, судя по докладам, он молчал уже несколько часов. — Уговаривать будете. Жизнь прекрасна. Не надо. Я не псих. Я все понимаю.
Вера медленно, очень медленно опустилась на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Снизу вверх смотреть безопаснее для психики объекта. Это азбука. Но сейчас это было еще и единственным способом приблизиться.
— Я не буду вас уговаривать, Сергей Павлович, — тихо сказала она. — Я вообще считаю, что слова «жизнь прекрасна» — самая большая глупость, которую можно сказать человеку в вашем состоянии.
Князев дернул головой. В полумраке блеснули его глаза. Воспаленные, красные, но в них не было бешенства. Там была вселенская, космическая усталость.
— Вы психолог, — констатировал он. — Это у вас методика такая. Соглашаться с сумасшедшим.
— Я психолог, — согласилась Вера. — Но это не методика. Это правда. Я не знаю, прекрасна ли жизнь. Я знаю только свою жизнь. И вашу — не знаю. Хотя почитала перед тем, как зайти. Про Даню читала. Хороший был мальчик.
Имя сына ударило его, как пуля. Князев дернулся всем телом, и Алиса в его руках тихо всхлипнула. Он инстинктивно прижал ее крепче, но дуло ружья отвел чуть в сторону.
— Не смейте! — его голос сорвался на визг. — Не смейте его имя произносить! Вы никто! Вы просто... функция! Вы думаете, я не вижу? Там, — он мотнул головой в сторону выхода, — спецназ. Снайперы. Они убьют меня, и вам плевать. Вам главное ее забрать, — он тряхнул ребенка, и Алиса тихо заскулила. — А я... я не хочу один. Я устал один. Я четыре месяца в пустой квартире... Вы слышите, как тихо бывает в пустой квартире? Нет? А я слышу. Там даже мыши не скребутся. Только лифт гудит. Как гроб по шахте опускается.
Вера слушала, не перебивая. Его монолог лился, как гной из вскрывшегося нарыва. Это был хороший знак. Пока он говорит, он не стреляет. Пока он выплескивает боль, она не копится, чтобы взорваться.
— Я слышу, — сказала она, когда он замолчал, тяжело дыша. — Слышу эту тишину. Когда-то я тоже сидела в пустой квартире и слушала, как оседает дом. Это было после гибели мужа.
Ложь. У нее никогда не было мужа. Но она знала, что объекту нужно зеркало. Если он видит в тебе такого же страдальца, если ты становишься не символом враждебной системы, а человеком с похожей болью, стена рушится.
Князев прищурился. Его пальцы, сжимавшие приклад, побелели.
— Врете вы всё... — прошептал он, но в голосе не было уверенности.
— Может быть, — пожала плечами Вера. — Проверить все равно не сможете. Но тишину я описала верно? Когда она звенит в ушах, и ты сходишь с ума, потому что не с кем поговорить. Хоть с кем-нибудь. Вот вы с Алисой говорили о чем-нибудь?
Она намеренно перевела фокус на девочку. Ей нужно было, чтобы Князев увидел в заложнике не объект, не вещь для своего ритуала, а живого человека. Ребенка.
Князев посмотрел вниз, на розовую курточку. Его лицо исказилось гримасой, похожей на плач. Звука не было, но плечи затряслись.
— Она... она все время молчит, — выдавил он. — Я ей сказал: «Не бойся, дядя Сережа тебя не обидит». А она молчит.
— Она боится, — мягко сказала Вера. — Но она не плачет. Знаете, почему? Потому что дети чувствуют, когда взрослому плохо. Она не хочет вас расстраивать. Алиса, — Вера чуть повысила голос, но он оставался бархатным, обволакивающим. — Алиса, меня зовут тетя Вера. Я друг дяди Сережи. Ты как? Тебе не холодно?
Маленькая фигурка шевельнулась. Из-под капюшона показался нос и один испуганный глаз.
— Холодно, — пискнула она. — И пить хочется.
Князев вздрогнул, будто очнулся. Он уставился на Алису так, словно увидел ее впервые. Пить. Ребенок хочет пить. Ему стало стыдно. Вера увидела это по тому, как он судорожно огляделся по сторонам, ища воду, которой здесь, конечно, не было.
— Сергей Павлович, — вкрадчиво продолжила Вера, пользуясь моментом его замешательства. — Я вижу, вы заботитесь о ней. Вы не чудовище. Чудовище бы не переживало, что ей холодно. Вы просто устали. Вы ужасно, смертельно устали. И вы имеете на это право. Но Алиса не виновата. Она просто ребенок, который случайно оказался в розовой куртке. Как Даня в тот день, да?
Удар ниже пояса. Жестоко. Но эффективно. Ей нужно было вскрыть этот гнойник до конца, чтобы он вытек, а не разорвал его изнутри.
Князев зажмурился. По его щекам потекли слезы, оставляя грязные дорожки на серой от пыли коже.
— Я не хотел... — зашептал он. — Я просто... я зашел в сад. Она стояла в раздевалке. Я смотрел на нее, а видел Даньку. Ту же куртку ему покупали в «Детском мире». Я хотел только... чтобы он вернулся. Хоть на секунду.
— И он вернулся? — тихо спросила Вера. — Когда вы взяли Алису за руку, когда привезли ее сюда, он вернулся?
Мужчина отрицательно замотал головой. Ружье качнулось в его руках, и Вера инстинктивно напряглась.
— Нет, — прохрипел он. — Его нет. Нигде нет. И Лены нет. Только это, — он постучал себя кулаком по лбу. — Это всё здесь. Картинки. Они жрут меня. Я засыпаю — вижу, как он летит. И ничего не могу сделать. Каждую ночь. Каждую гребаную ночь!
Он почти кричал. Алиса заплакала в голос, и этот звук, детский, живой, отчаянный плач, заполнил цех. Он вытеснил звон тишины, о которой говорил Князев. Он разбил его скорлупу.
— Сделайте это, — вдруг сказал Князев, глядя прямо на Веру.
— Что — «это»? — спросила она, чувствуя, как холодеют пальцы.
— То, зачем пришли. Уговорите меня. Я не могу сам. Я не могу отпустить ее и не могу... выстрелить. Я дерьмо. Я слабак. Я даже этого не могу. — Он ткнул стволом себе в подбородок, и Вера чуть не рванулась вперед.
— Вы не слабак, — твердо произнесла она. — Вы боретесь. Сейчас, в эту минуту, вы сражаетесь с самим собой. Вы уже победили, когда поняли, что не хотите причинять ей зло. Сделайте последний шаг. Отпустите ее. Она хочет пить. Она хочет к маме. Ее мама сейчас стоит там, за оцеплением, и умирает от ужаса. Вы знаете, каково это — терять ребенка. Зачем вам множить эту боль? Зачем делать еще одну Лену?
Тишина.
Только всхлипывания Алисы и тяжелое, надсадное дыхание мужчины.
Вера встала с корточек. Медленно, как в воде, сделала шаг. Еще один. Луч света переместился, и теперь она видела его лицо отчетливо. И он видел ее.
— Дайте мне ружье, Сергей Павлович, — сказала она, протягивая руку. Голос стал почти интимным, теплым. — И пойдемте отсюда. Здесь холодно. И пахнет стекловатой. Пойдемте туда, где свет. Где вам помогут. Я обещаю, что буду с вами. Я не брошу вас здесь.
— Они посадят меня, — прошептал он, но ружье опустил. Ствол уперся в бетонный пол.
— Будет суд, — честно ответила Вера. Она никогда не врала объектам. — Будет лечение. Я прослежу, чтобы учли ваше состояние. Но это будет жизнь. Другая, сложная, но жизнь. А это, — она кивнула на ружье, — это тупик. Вы же художник. Вы должны знать, что черный цвет — это смешение всех красок. Смерть — это смешение всей боли. Неужели вы хотите, чтобы ваша боль стала последней картиной?
Князев смотрел на нее снизу вверх. В его глазах что-то умирало. Черная дыра, пожиравшая его, вдруг схлопнулась, оставив после себя изможденного, небритого, жалкого человека в грязной футболке.
Он разжал пальцы. Ружье со стуком упало на бетон.
— Иди... иди к ней, — сказал он Алисе и легонько подтолкнул ее в спину.
Девочка вскочила и, шатаясь, побежала к Вере. Вера подхватила ее на руки, прижала к себе, чувствуя, как колотится маленькое сердце. От куртки пахло табаком и пылью, но под этим слоем угадывался родной, детский, молочный запах.
Она нажала кнопку на рации.
— Объект разоружен. Захвата не требуется. Нужен конвой без спецсредств. И санитары. И вода. Много воды.
Она вынесла Алису из цеха. Яркий дневной свет ударил в глаза, как фотовспышка. Вокруг засуетились люди в форме, кто-то пытался взять у нее ребенка, но Алиса вцепилась в Веру мертвой хваткой, и та сама донесла ее до машины скорой помощи. Передала врачам, ответила на пару вопросов, механически кивая.
Ее бил озноб, хотя на улице было под тридцать градусов. Руки дрожали. Она присела на ступеньку служебной машины и закурила, хотя бросила три года назад. Сигарета показалась безвкусной, как бумага.
Харченко подошел, сел рядом, протянул стаканчик с автоматным кофе.
— Ты сумасшедшая, Горелая. Зачем ты туда полезла? Без жилета, без прикрытия. Если бы он выстрелил?
— Он не мог выстрелить, — ответила Вера, затягиваясь и выпуская дым в безоблачное небо. — У таких, как он, суицидальная фаза наступает либо в первые минуты, либо никогда. Это была агония эго. Ему нужен был свидетель его конца. Но вместо смерти я предложила ему жизнь. Жизнь — это больно, Вить. Он выбрал боль. Он художник, в конце концов.
Она хотела добавить что-то еще, циничное, профессиональное, но в этот момент ее взгляд упал на экран телефона. Три пропущенных вызова. Номер не определен. Обычно она игнорировала такие звонки, но сейчас, под действием адреналина и странного, почти наркотического опустошения, провела пальцем по экрану, вызывая меню сообщений.
Одно СМС. От абонента «No ID». Всего три слова.
«Привет, сестренка. Скучала?»
Вера смотрела на эти три слова, и только что пережитое напряжение, крик ребенка, слезы мужчины, холодная сталь ружья — все это вдруг померкло. Отодвинулось на второй план, стало почти неважным. Сердце, только что бившееся ровно, ухнуло куда-то в желудок.
Она не видела это имя уже двенадцать лет. Двенадцать лет, четыре месяца и два дня. С того самого дня, когда ее старшего брата, Владислава Горелого, признали виновным в серии жестоких убийств и приговорили к пожизненному заключению в колонии особого режима «Черный Ястреб».
Дело «Таксидермиста» — так его окрестили журналисты. Он был не просто маньяком, он был художником, как и объект Князев, только его холстом становилась человеческая плоть.
Вера стала психологом и переговорщиком именно из-за него. Всю жизнь она пыталась понять, как в человеке, с которым ты делила комнату и игрушки, могла проснуться такая бездна. Она научилась понимать безумцев, разговаривать с ними, чувствовать их, чтобы ответить на единственный вопрос: можно ли было спасти Влада? Или таких, как он, нужно уничтожать при рождении?
Он никогда не пытался связаться с ней. За двенадцать лет ни одного письма. Она стала призраком для своей семьи, сменила место жительства, посвятила себя работе. И вот теперь это.
«Скучала?»
Вера подняла глаза. Солнце слепило. Где-то рядом радостно плакала мать Алисы. Где-то далеко выли сирены скорой помощи, увозившей Князева.
Вера скомкала пустой стаканчик и швырнула его в урну. Промазала. Абсолютно машинально она набрала ответ. Дрожащие пальцы едва попадали по клавишам.
«Как ты достал телефон?»
Ответ пришел через три секунды. Короткий, как выстрел.
«Меня выпустили».