Великий заговор на три миллиметра влево
Если верить статистике, среднестатистическая женщина старше тридцати пяти лет тратит на утренний макияж около пятнадцати минут. Я трачу тридцать. Из них двадцать две уходят на то, чтобы нарисовать на лице выражение абсолютной, кристально чистой покорности и профессионального дружелюбия. Это мой рабочий бронежилет. Без него в ООО «Вектор-Медиа» выжить невозможно, особенно если твой непосредственный начальник — Эдуард Романович Вышгородский. Человек, у которого даже пробор на голове уложен строго по фэншую, а уровень душности превышает показатели выхлопной трубы старого КамАЗа.
Эдуард Романович любил порядок. Нет, не так. Он вожделел порядка. Каждая скрепка в его кабинете должна была смотреть ушком на северо-запад. Папки на полках выстраивались строго по градиенту: от нежно-салатового к глубокому изумрудному. Если бухгалтер ошибался в шрифте договора на полпункта, Вышгородский не орал. О, лучше бы он орал. Он смотрел на несчастную жертву долгим, печальным взглядом разочарованного мессии и тихо шептал:
– Маргарита, вы ранили меня в самое сердце этим полуторным интервалом. Я думал, мы команда. А вы... вы плюнули в вечность.
Я работала его личным помощником уже три года. За это время я научилась определять его настроение по звуку шагов в коридоре. Тяжёлый шаг с притопом — пришла налоговая. Лёгкий, почти летящий полушаг — Эдуард Романович заключил выгодный контракт и сейчас начнёт всех нас благословлять. То есть заставит переписать годовой отчёт вручную каллиграфическим почерком.
В этот вторник утро началось с лёгкого шороха. Я как раз пила свой законный, выстраданный кофе без сахара, когда дверь моего предбанника распахнулась.
Вышгородский ворвался в кабинет, словно вихрь из дорогого одеколона и дешёвого пафоса. В руках он сжимал кожаную папку цвета спелой сливы.
– Полина! – выдохнул он, драматично прижав свободную руку к груди, прямо к карману с шёлковым платком. – Срочно. Спасайте. Наша репутация висит на волоске.
Я медленно, очень медленно поставила чашку на деревянную подставку. Сделала глубокий вдох. Натянула маску номер три: «Я ваша верная тень, готовая умереть за показатели KPI».
– Что случилось, Эдуард Романович? Снова поставщики прислали бумагу плотностью восемьдесят граммов вместо восьмидесяти двух? Вызывать ОМОН или сразу звонить в Гаагский трибунал?
Эдуард Романович даже не поморщился от моего неприкрытого сарказма. Он был слишком занят своей личной трагедией.
– Хуже. Намного хуже. Ко мне едет Сидорский. Тот самый. Из министерства. Он будет здесь ровно через час. Нам нужно подписать соглашение о намерениях. Если этот контракт сорвётся, я буду вынужден... даже не знаю... урезать бюджет на корпоративные печеньки!
Мысленно я перекрестилась. Урезать печеньки — это действительно удар ниже пояса. Наш офис держался исключительно на дешёвом овсяном печенье и чистой ненависти к дедлайнам.
– Поняла, – кивнула я, выпрямляясь. – Подготовить папку на подпись? Чай, кофе, минералку без газа, чтобы у чиновника не зашумело в ушах от пузырьков?
– Да-да, всё это. Но главное не это. – Вышгородский вдруг наклонился ко мне через стол, обдав запахом мятного ополаскивателя. Его глаза за стёклами дизайнерских очков лихорадочно блестели. – Полина, у меня к вам личная, можно сказать, интимная просьба.
Я внутренне подобралась. Когда сорокалетний мужчина в костюме за три тысячи долларов говорит об «интимной просьбе» своей тридцатишестилетней помощнице, у которой за плечами развод и ипотека, жди беды. Обычно это означает либо просьбу вывезти старый диван с его дачи, либо стереть историю просмотров в рабочем браузере.
– Я вся во внимании, – вежливо пропела я, а про себя подумала: «Господи, пусть это будет диван. Я согласна даже тащить его на пятый этаж без лифта, только не разгребать его личную жизнь».
– Дело в том, – Эдуард Романович замялся, что было на него совершенно не похоже, – что Сидорский человек старой закалки. Консерватор. Семейные ценности, духовные скрепы и всё такое. Он терпеть не может бобылей, разведённых и, скажем так, ветреных мужчин. На прошлом тендере он отказал фирме «Альфа-Групп» только потому, что их директор пришёл на банкет с девицей, которая была моложе его автопарка.
– Разумно, – согласилась я. – Стабильность в браке — залог стабильности в бизнесе. И в чём же проблема? Вы же у нас...
Я запнулась. Собственно, о личной жизни шефа никто в офисе не знал ничего конкретного. Ходили слухи, что он живёт в огромном пентхаусе один, обнимая по ночам томик Налогового кодекса. Изредка его видели в ресторанах с разными дамами модельной внешности, но лица этих дам менялись чаще, чем курсы валют.
– Я же у нас женат! – торжественно прошептал Вышгородский.
Я моргнула. Потом ещё раз. Внутри меня включился калькулятор абсурда.
– Простите? Вы женаты? И где же эта счастливая женщина прячет свою золотую медаль за долготерпение? Почему мы ни разу не видели её на новогоднем корпоративе, где вы так увлечённо танцевали танго с главным бухгалтером?
– Полина, не паясничайте. Это неофициальный... то есть официальный, но тайный брак. Очень тайный. Моя супруга — женщина тонкой душевной организации. Она не любит публичность. Сейчас она уехала на дачу в Псковскую область писать акварелью.
– И как же зовут эту лесную нимфу с мольбертом? – поинтересовалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно, а не как у следователя на допросе.
– Каролина. Каролина Петровна. Прекрасная, утончённая душа. Но дело не в этом. Сидорский хочет познакомиться с ней. Он заявил, что подпишет контракт только после семейного обеда в нашем загородном доме. Который состоится... сегодня вечером.
– И? – медленно произнесла я. – Звоните Каролине Петровне. Пусть сушит кисти, пакует подрамник и берёт билет на ближайший поезд из Пскова. Ехать не так уж далеко.
Эдуард Романович зажмурился, словно от зубной боли.
– Она не может. У неё... творческий кризис. И ревматизм. И вообще, мы вчера поссорились из-за концептуального искусства. Она считает, что мой бизнес убивает во мне художника. Короче говоря, она заблокировала мой номер в «Телеграме» и уехала на этюды в глухую деревню без связи.
– Какая драма, – посочувствовала я, едва сдерживая смешок. – Что ж, придётся сказать Сидорскому правду. Мол, жена в творческом поиске, ищет дзен и глухарей в псковских лесах. Думаю, консервативный чиновник оценит широту русской души.
– Нет! – Эдуард Романович схватил меня за руку. Его ладонь была влажной. – Он решит, что я не могу справиться даже с собственной семьёй! Какой тогда контракт на пятьдесят миллионов? Полина, вы единственная, на кого я могу положиться.
Я сразу почувствовала подвох. Мой внутренний радар манипуляций завыл сиреной.
– Эдуард Романович, если вы сейчас предложите мне надеть парик и изображать вашу утончённую супругу перед важным чиновником, то ответ сразу — нет. Мой актёрский талант закончился в третьем классе на роли говорящего гриба-боровика. К тому же я не умею писать акварелью.
– Нет-нет, что вы! – замахал руками шеф, хотя по его бегающему взгляду я поняла, что эта мысль всё-таки приходила ему в голову. – Всё гораздо проще. Мне нужно, чтобы в доме были... следы женского присутствия. Сидорский заедет ко мне буквально на полчаса перед ужином. Посмотрит на обстановку, оценит атмосферу домашнего очага. Если увидит пустой холодильник и безупречный холостяцкий порядок, сразу всё поймёт. Мне нужны декорации. И вы, как женщина с безупречным вкусом, должны помочь их создать.
Я посмотрела на часы. До приезда Сидорского оставалось сорок минут. До самого семейного ужина — около шести часов.
– Декорации, значит? И что должно входить в этот натюрморт под названием «Счастливая семья»?
– Ну... – оживился Вышгородский. – Пара женских туфель в прихожей. Желательно дорогих и элегантных. Какая-нибудь шаль, небрежно брошенная на кресло. Запах домашней выпечки. Заколка возле зеркала в ванной. Свежие цветы в вазе. И ещё какая-нибудь уютная мелочь. Например, недовязанное вязание со спицами на диване. Сидорскому очень нравятся такие вещи. Его мать прекрасно вязала. Это наверняка тронет его.
Я слушала этот поток вдохновения и понимала, что мой начальник окончательно пересмотрел мелодрам для домохозяек.
Недовязанное вязание...
Серьёзно?
– Эдуард Романович, – как можно мягче начала я, – это просто великолепный план. Настоящий шедевр стратегического мышления. Но есть один маленький вопрос. Где, по-вашему, я за три часа в центре города найду недовязанное вязание, женские туфли тридцать седьмого размера и аромат домашней выпечки?
– Полина, я выпишу вам премию, – твёрдо сказал шеф. – Двойную. Нет... тройную. Все расходы оплачу по чекам. И дам неделю отпуска за свой счёт в любое удобное для вас время. Хоть сразу после подписания контракта.
Тройная премия. Плюс отпуск.
Мой внутренний калькулятор мгновенно пересчитал это в стоимость хорошей путёвки туда, где не существует Эдуардов Романовичей, папок цвета спелой сливы и чиновников из министерства.
– По рукам, – улыбнулась я своей самой милой и одновременно самой хищной улыбкой. – Пишите доверенность на банковскую карту. Я поеду создавать вам семейное счастье. Но предупреждаю: если Сидорский окажется аллергиком и расчихается от духов, которые случайно обнаружит в ванной, претензии не принимаются.
Шпильки, пироги и другие орудия пытки
Через полтора часа я стояла посреди просторной гостиной загородного дома Вышгородского. Дом, надо признать, полностью соответствовал характеру хозяина. Всё было стерильно-белым, холодным и пугающе аккуратным. Здесь пахло не уютом, а профессиональным клинингом и экзистенциальным одиночеством. На кожаном диване можно было проводить хирургические операции — ни пылинки, ни единой складки.
– Так, – пробормотала я, сбрасывая с плеч сумку. – Начнём сеанс экзорцизма холостяцкого быта.
Первым делом я занялась прихожей. Из сумки достала старые, но безумно дорогие красные туфли на двенадцатисантиметровой шпильке. Купила я их пять лет назад на распродаже в приступе внезапного оптимизма, надела всего один раз, едва не сломала лодыжку и с тех пор хранила как памятник собственной доверчивости. Для роли «жены-художницы» они подходили идеально.
Одну туфлю я небрежно оставила возле пуфика, вторую задвинула под вешалку, будто хозяйка сбросила её на ходу, спеша к мольберту.
– Отлично, – одобрила я собственную режиссуру. – Станиславский бы одобрил.
Следующим пунктом была домашняя выпечка.
Разумеется, печь пироги в этой кухне, где даже плита напоминала пульт управления космическим кораблём, я не собиралась.
По дороге сюда я заехала в кондитерскую, купила десяток свежих синнабонов, пачку ванилина и молотую корицу.
Я включила духовку на сто градусов, насыпала на противень немного ванилина, добавила корицу и закрыла дверцу.
Через несколько минут по дому поплыл густой аромат свежей выпечки.
– Вот теперь совсем другое дело, – удовлетворённо сказала я. – Любой поверит, что здесь живёт не трудоголик, а женщина, которая только что достала булочки из духовки.
Оставалось самое сложное.
Вязание.
Спицы я последний раз держала в руках ещё в школе. Тогда у меня получилась прихватка, подозрительно напоминавшая половую тряпку.
Но выбора не было.
По дороге я купила моток толстой ярко-розовой пряжи и две массивные деревянные спицы.
Набрать петли удалось только с третьей попытки. Провязав несколько кривых рядов, я получила нечто совершенно неописуемое. Петли расползались, полотно перекосилось, а посредине красовалась внушительная дыра.
– Великолепно, – сказала я. – Настоящий авангард.
Я бросила это произведение искусства на диван, воткнула в него спицы и специально вытянула несколько нитей, будто хозяйка только что вскочила и убежала, забыв закончить работу.
Теперь оставалась ванная.
Я открыла дверь и не удивилась.
Бритва.
Мужской дезодорант.
Несколько дорогих флаконов одеколона.
И абсолютная пустота.
Никаких баночек, кремов, косметики или прочих мелочей, без которых невозможно представить женщину.
– Нет, Эдуард Романович, так дело не пойдёт.
Я достала из сумки старую косметичку.
На полке появились крем для рук, розовый спонж, несколько ватных дисков со следами тонального крема и ярко-зелёная заколка-краб с отколотым зубчиком.
Зеркало сразу стало выглядеть живым.
Будто хозяйка действительно только что куда-то убежала.
В этот момент завибрировал телефон.
На экране высветилось:
Эдуард Романович.
– Полина! – зашептал он. – Вы на месте? Всё готово? Мы уже подъезжаем. Сидорский решил сразу ехать ко мне. Сказал, что хочет лично увидеть атмосферу семейного дома.
– Не волнуйтесь, Эдуард Романович, – спокойно ответила я. – Дом пахнет так, будто здесь целый день пекли булочки с корицей. На диване лежит недовязанное вязание, а в прихожей стоят женские туфли. Всё выглядит вполне убедительно.
– Полина, вы золото! Четыре премии! Честное слово!
Он отключился.
Я усмехнулась.
Четыре премии звучали уже гораздо приятнее трёх.
Я быстро собрала свои вещи и направилась к чёрному ходу, намереваясь исчезнуть до приезда гостей.
Но именно в этот момент возле дома раздался лай соседской собаки.
Следом послышался шум двигателя.
К парадному входу подъехал большой чёрный внедорожник.
– Вот же... – тихо пробормотала я.
Выходить сейчас было нельзя.
Если Сидорский увидит женщину, украдкой покидающую дом Вышгородского через задний двор, весь спектакль закончится, так и не начавшись.
Пришлось искать укрытие.
Дом был двухэтажным.
Я поднялась наверх и спряталась в гостевой спальне. Из окна открывался отличный вид на подъездную дорожку, а при необходимости можно было незаметно спуститься вниз.
Через несколько секунд хлопнула входная дверь.
– Проходите, Пётр Степанович! – донёсся снизу радушный голос Вышгородского. – Милости прошу. Всё у нас просто, по-домашнему.
– Хорошо пахнет, – одобрительно прогудел Сидорский. – Корица?
– Да! Каролина с утра пекла булочки. Она у меня человек творческий. Всё делает с душой.
Я едва не прыснула со смеху.
Булочки.
Конечно.
– О! – снова донёсся голос чиновника. – А это что? Женская туфелька?
– Да... Каролина очень эмоциональный человек. Иногда разувается буквально на ходу. Художники...
Я осторожно выглянула с лестницы.
Сидорский, грузный мужчина лет шестидесяти, уже расположился на диване.
И тут же вскочил.
– Это ещё что?
Он смотрел на розовый клубок со спицами.
– А... это вязание Каролины, – поспешил объяснить Вышгородский. – Она сейчас вяжет плед.
Сидорский осторожно поднял моё творение, внимательно рассмотрел кривые петли и неожиданно улыбнулся.
– Надо же... Какая интересная вязка... Совсем как вязала моя мать. Сразу видно: вещь сделана для души, а не напоказ.
Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
– Да, – с готовностью подхватил Вышгородский. – Она у меня именно такая. Душа нараспашку.
– Это чувствуется, – кивнул Сидорский. – Чаю бы теперь.
– Сейчас всё будет.
– А где же хозяйка?
Вышгородский заметно побледнел.
– Каролина сейчас на этюдах. Ушла ловить вечерний свет. Просила передать вам свои извинения.
– Ничего страшного, – спокойно ответил Сидорский. – Подождём.
У меня внутри всё оборвалось.
Подождём?
Шеф ведь уверял, что визит займёт не больше получаса.
Я перевела взгляд на Вышгородского.
Он стоял белый как мел и, судя по выражению лица, уже понял, что его безупречный план начинает стремительно разваливаться.
Этюд в багровых тонах и одна лишняя блондинка
Ситуация накалялась со скоростью лесного пожара.
Сидорский уютно устроился на диване, пил чай из фарфоровой чашки, которую я предусмотрительно достала из серванта, и с удовольствием уплетал синнабоны.
– Замечательные булочки, – довольно сказал он. – Воздушные. И корицы в самый раз. Повезло вам, Эдуард Романович. Сейчас редко встретишь женщину, которая и печёт, и рисует, и рукодельничает. Настоящее сокровище.
Вышгородский нервно улыбался и кивал с усердием китайского болванчика.
– Да... мне действительно очень повезло.
Я сидела за перилами второго этажа и думала лишь о том, чтобы не чихнуть в самый неподходящий момент.
Внезапно внизу зазвонил стационарный телефон.
Да-да, у Вышгородского действительно стоял городской аппарат. Он считал, что тот придаёт дому солидности.
Эдуард Романович вздрогнул.
– Прошу прощения, Пётр Степанович. Наверное, из офиса.
Он поднял трубку.
– Алло?
Ответ был настолько громким, что его услышала даже я.
– Эдик! Ну наконец-то! Почему ты не отвечаешь на мобильный? Я уже полчаса торчу у ворот посёлка, а охрана меня не пускает! Скажи этому человеку, чтобы открыл шлагбаум!
Лицо Вышгородского мгновенно приобрело зеленоватый оттенок.
– Кто... кто это?
– Как кто? Кристина! Ты что, забыл? Мы же сегодня должны были ехать смотреть ту шубу! И вообще, почему ты дома?
Шеф судорожно прикрыл трубку ладонью и бросил быстрый взгляд на Сидорского.
К счастью, тот в этот момент с интересом разглядывал розовое вязание.
– Простите, – виновато улыбнулся Вышгородский. – Ошиблись номером.
Он поспешно вышел в прихожую.
– Кристина, ты с ума сошла? Какие шубы? Какие ворота? У меня важный гость! Немедленно уезжай!
– Ни за что! – донеслось из трубки. – Или ты сейчас открываешь шлагбаум, или я сама заеду. И тогда объясняй своему гостю всё что хочешь!
Связь оборвалась.
Эдуард Романович медленно опустил трубку.
По выражению его лица было понятно: он прекрасно знал, что Кристина не блефует.
Если она сейчас появится в доме, вся легенда о Каролине Петровне рухнет за считанные секунды.
Шеф беспомощно посмотрел наверх.
Наши взгляды встретились.
Он беззвучно сложил ладони.
«Помогите...»
Я тяжело вздохнула.
Похоже, обещанные четыре премии снова дорожали.
Я показала ему жестом, чтобы он оставался на месте.
Тихо спустилась по служебной лестнице, вышла через кухонную дверь и быстрым шагом направилась к воротам.
Возле шлагбаума действительно стоял белый внедорожник.
Из открытого окна громко играла поп-музыка.
За рулём сидела эффектная блондинка в огромных солнцезащитных очках.
Увидев меня, она сразу опустила стекло.
– Вы от Эдика? Передайте охране, чтобы меня пропустили. У меня времени нет.
Я дружелюбно улыбнулась.
– Кристина?
– Да.
– Очень хорошо, что вы ещё не вошли.
Она удивлённо нахмурилась.
– Почему?
Я оглянулась по сторонам и заговорила почти шёпотом:
– В доме сейчас проводится срочная санитарная обработка.
– Какая ещё обработка?
– Очень неприятная история. Обнаружили клопов.
Кристина брезгливо поморщилась.
– Фу...
– К сожалению, не обычных. Дом пришлось полностью обработать специальными средствами. Поэтому Эдуард Романович просил никого не впускать.
Она растерянно посмотрела на дом.
– Правда?
– Более чем. Особенно опасно сейчас заходить в меховой одежде или садиться на мягкую мебель. Лучше переждать пару дней.
Кристина машинально поправила воротник своей шубки.
– То есть... мне нельзя туда?
– Очень не советую. Если потом придётся отдавать вещи в химчистку, настроение будет окончательно испорчено.
Она побледнела.
– Тогда я поеду...
– Это будет самым разумным решением. Эдуард Романович сам вам позвонит, как только всё закончится.
– Хорошо...
Она мгновенно завела двигатель и через несколько секунд скрылась за поворотом.
Я проводила машину взглядом.
– Одной проблемой меньше.
Вернувшись в дом через кухню, я застала Вышгородского возле двери.
– Ну?
– Уехала.
Он шумно выдохнул.
– Полина... вы спасли меня.
– Не торопитесь радоваться.
– Почему?
– Потому что Сидорский всё ещё ждёт Каролину Петровну.
Шеф обречённо прикрыл глаза.
– Что же теперь делать?
Я посмотрела на своё отражение в зеркале.
Потом на плед.
Потом на палитру с красками, стоявшую на полке.
И вдруг поняла, что единственный способ закончить этот спектакль — сыграть главную роль самой.
– Эдуард Романович, – спокойно сказала я, – кажется, Каролина Петровна всё-таки вернулась с этюдов.
Он уставился на меня.
– Вы серьёзно?
– Более чем.
– Но вы же...
– Я передумала.
Я улыбнулась.
– Только играть буду по своим правилам.
Вышгородский нервно сглотнул.
Выбора у него уже не осталось.
Часть 4. Бенефис Каролины Петровны
На перевоплощение у меня ушло не больше трёх минут.
Я сняла строгий пиджак, распустила волосы и нарочно слегка их взъерошила. На плечи набросила яркий шерстяной плед, а с полки в кабинете взяла палитру с красками и несколько кистей. Видимо, Эдуард Романович действительно держал их для создания образа человека искусства.
Я мазнула синей краской по щеке, зелёной — по манжету блузки.
Посмотрела на себя в зеркало.
Получилась женщина, которую невозможно было назвать нормальной, зато вполне можно было принять за художницу.
– Ну что ж... Поехали.
Я уверенно вошла в гостиную.
– Пётр Степанович! – воскликнула я прямо с порога. – Простите великодушно! Свет уходил! Такой закат бывает раз в год. Я не могла его упустить!
Сидорский даже привстал с дивана.
– Каролина Петровна?
– Она самая!
Я стремительно подошла к нему и крепко пожала руку, оставив на его пальцах синюю краску.
– Простите, руки не успела вымыть. Когда приходит вдохновение, уже не до бытовых мелочей.
Сидорский улыбнулся.
– Понимаю.
– Эдуард! – резко обернулась я к Вышгородскому. – Почему ты не предупредил меня, что у нас такой гость? Человек, который понимает искусство!
Вышгородский застыл с таким выражением лица, будто мысленно составлял завещание.
– Я... хотел сделать сюрприз.
– И сделал!
Я снова повернулась к Сидорскому.
– Вам понравились мои булочки?
– Очень.
– Прекрасно. Для хорошей выпечки нужны вдохновение, терпение и корица.
– Согласен.
– А вязание видели?
Я схватила розовое недоразумение со спицами.
– Это не просто шарф.
Это внутренний протест.
Каждая неровная петля — след борьбы художника с реальностью.
Каждая дыра — пространство для воображения.
Сидорский внимательно рассматривал вязание.
Потом медленно кивнул.
– Знаете... в этом действительно что-то есть.
За моей спиной тихо простонал Вышгородский.
Я продолжила с совершенно серьёзным видом:
– Эдуард считает, что искусство должно быть аккуратным.
Представляете?
Он даже папки расставляет по цветам.
Разве можно жить рядом с человеком, который сортирует папки по оттенкам?
Сидорский перевёл взгляд на хозяина дома.
– Это правда?
Вышгородский обречённо кивнул.
– Есть немного...
– Немного? – возмутилась я. – Да он однажды заставил перекладывать документы только потому, что зелёная папка стояла левее салатовой!
– Это нарушало систему... – тихо попытался оправдаться он.
– Видите? – всплеснула я руками. – Он и сейчас говорит как каталог канцелярских товаров.
Сидорский неожиданно рассмеялся.
Вышгородский посмотрел на него с такой надеждой, словно только что получил шанс на помилование.
Но чиновник быстро снова стал серьёзным.
– Эдуард Романович, творческим людям действительно бывает непросто.
Нужно относиться к ним бережнее.
– Конечно, Пётр Степанович.
– Иначе вдохновение уйдёт.
– Не уйдёт, – поспешно согласился Вышгородский.
– Уже почти ушло, – печально сказала я. – Я даже хотела расписать стену в спальне.
Он всё закрасил.
– Это были обои... – тихо произнёс Вышгородский.
– Искусство не спрашивает разрешения у обоев.
Сидорский одобрительно покачал головой.
– Мудрые слова.
Я поняла, что спектакль удался окончательно.
Оставалось нанести последний удар.
– Пётр Степанович, можно вас попросить?
– Конечно.
– Повлияйте на моего мужа.
Он замечательный человек.
Но слишком любит порядок.
Пусть хоть раз сделает что-нибудь совершенно безумное.
Например...
Я сделала вид, будто задумалась.
– ...пусть перекрасит свой кабинет в розовый цвет.
Вышгородский побледнел.
– Каролина...
– Что?
– Может, не стоит...
– Стоит.
Сидорский задумчиво посмотрел сначала на меня, потом на хозяина дома.
После чего твёрдо произнёс:
– Знаете...
А ведь это отличная мысль.
Эдуард Романович, если хотите сохранить гармонию в семье, иногда нужно уступать.
Перекрасите кабинет.
Лично.
И пришлёте мне фотографию.
Вышгородский замер.
– Простите?..
– Именно так.
Контракт мы подпишем.
Но фотографию вашего нового кабинета я обязательно жду.
Иначе решу, что семейные ценности для вас — всего лишь красивые слова.
Эдуард Романович медленно кивнул.
– Хорошо...
– Вот и замечательно.
Я просияла.
– Пётр Степанович, тогда примите от меня небольшой подарок.
Я торжественно вручила ему своё розовое произведение.
– Пусть этот... шарф напоминает вам, что искусство всегда побеждает здравый смысл.
Сидорский бережно принял подарок.
– Спасибо.
Буду хранить.
За спиной кто-то очень тихо и очень тяжело вздохнул.
Кажется, Эдуард Романович окончательно понял, что этот вечер он уже никогда не сможет забыть.
Розовый кабинет
Контракт подписали через десять минут.
Сидорский аккуратно убрал документы в портфель, ещё раз поблагодарил меня за тёплый приём и, прижимая к себе моё странное вязаное творение, направился к выходу.
У самой двери он остановился.
– Каролина Петровна.
– Да?
– Берегите Эдуарда Романовича.
Он человек хороший.
Просто иногда слишком серьёзно относится к работе.
– Постараюсь, – с самым искренним видом ответила я.
– А вы, Эдуард Романович, – Сидорский строго посмотрел на хозяина дома, – не забывайте: в жизни есть вещи важнее идеально расставленных папок.
– Обязательно учту.
– И кабинет...
– Да, Пётр Степанович.
– Жду фотографию.
– Пришлю.
Дверь закрылась.
Во дворе загудел двигатель внедорожника.
Машина скрылась за воротами.
В доме воцарилась тишина.
Эдуард Романович ещё несколько секунд неподвижно стоял в прихожей, затем медленно повернулся ко мне.
– Полина...
– Да?
– Это было...
Он замолчал.
Похоже, подходящих слов у него не находилось.
– Самое странное событие в вашей жизни? – подсказала я.
– Нет.
Самое дорогое.
Я вопросительно подняла бровь.
– Четыре премии, – решительно сказал он. – И отпуск.
– Мы договаривались именно так.
– Мало.
Пять премий.
Я удивлённо посмотрела на него.
– Неожиданно.
– Вы спасли контракт.
И мою репутацию.
– Скорее вашу легенду.
Он впервые за всё время искренне рассмеялся.
– Да, пожалуй.
Мы молча прошли в гостиную.
Эдуард Романович посмотрел на разбросанное вязание, на одинокую красную туфлю в прихожей, на палитру с красками и глубоко вздохнул.
– Знаете...
– Что?
– Кажется, в этом доме впервые стало по-настоящему уютно.
Я улыбнулась.
– Неужели?
– Да.
Раньше здесь было слишком правильно.
– А теперь?
Он оглядел комнату ещё раз.
– Теперь здесь появился характер.
Я подняла с дивана своё недовязанное изделие.
– Между прочим, это произведение искусства только что отправилось в министерство.
– До сих пор не понимаю, как вам удалось убедить Петра Степановича, что это шарф.
– Очень просто.
Нужно говорить уверенно.
Люди чаще верят не фактам, а интонации.
Эдуард Романович задумчиво кивнул.
– Пожалуй...
Телефон на столе коротко пискнул.
Пришло сообщение.
Он открыл его и тихо простонал.
– Что случилось?
Он молча протянул мне экран.
Сообщение было от Сидорского.
«Ещё раз спасибо вашей замечательной супруге. Берегите её. Таких женщин сейчас почти не осталось.»
Ниже прилагалась фотография.
Сидорский уже сидел в машине, счастливо улыбаясь в объектив и держа в руках кривой розовый «шарф».
Я не выдержала и рассмеялась.
Следом рассмеялся Эдуард Романович.
Так мы и стояли посреди идеально чистой гостиной, смеясь над самым нелепым вечером в нашей жизни.
Через неделю бухгалтерия действительно перечислила мне пять премий.
Ещё через три дня директор лично подписал приказ о моём отпуске.
А спустя месяц весь офис замер, увидев, как грузчики выносят из кабинета Вышгородского мебель.
– Ремонт? – удивилась Маргарита из бухгалтерии.
– Похоже, – ответила я.
Через два дня дверь кабинета открылась.
Стены действительно стали розовыми.
Не яркими, не кричащими, а мягкого пудрового оттенка.
На подоконнике появились живые цветы.
В углу стоял небольшой мольберт с чистым холстом.
На диване лежал аккуратно сложенный плед.
Эдуард Романович поймал мой взгляд.
– Ну что?
– Пётр Степанович останется доволен.
– Думаете?
– Уверена.
Он улыбнулся.
– Спасибо, Полина.
– За что?
– За то, что однажды вы не побоялись устроить беспорядок.
Я посмотрела на идеально ровный ряд папок.
Они по-прежнему были расставлены по цветам.
Но между двумя зелёными неожиданно стояла одна розовая.
Я молча указала на неё.
Эдуард Романович заметил мой взгляд и невозмутимо сказал:
– Для гармонии.
И почему-то именно в этот момент я окончательно поняла, что иногда самый маленький беспорядок способен изменить человека гораздо сильнее, чем годы безупречного порядка.
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: