Утренний кофе с привкусом внезапного материнства
Звонок в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда идеальная пенка на моем капучино достигла абсолютного, непререкаемого пика своей пышности. Я планировала провести это субботнее утро в компании хорошего шведского детектива и тотальной, звенящей тишины. Тишина, однако, имела на этот счет свои, абсолютно хамские планы.
Дверной звонок не просто звенел. Он надрывался. Кто-то жал на кнопку с такой истеричной настойчивостью, будто за ним по пятам гналась налоговая инспекция в полном составе, вооруженная паяльниками и утюгами. Мелодия французского шансона, которую я когда-то опрометчиво выбрала для звонка, превратилась в непрерывный, скрежещущий вой.
Я неторопливо отставила чашку из тонкого костяного фарфора на дубовую столешницу. Медленно поправила воротник шелкового халата. Глубокий вдох. Выдох. Подсчет до десяти. Открывать дверь в состоянии раздражения – моветон. К тому же, я прекрасно знала, что ни один курьер, ни один сосед и ни один продавец картошки не станет так издеваться над чужой нервной системой. Так звонят только люди, уверенные, что им все должны.
Шаг. Второй. Третий. Щелчок итальянского замка. Дверь плавно отъехала в сторону.
На пороге стояла Милана, бывшая жена моего сына Паши.
Девушка трудной судьбы, тяжелого люкса и очень легкого поведения. Впрочем, Паша развелся с ней три года назад, уехал работать в другой регион и с тех пор эта дивная нимфа не омрачала мой горизонт. До сегодняшнего дня. Я искренне надеялась, что ее жизненный путь навсегда свернул в сторону более перспективных и доверчивых мужчин, но Вселенная, видимо, решила проверить мою выдержку на прочность.
– Здрасьте, Анна Львовна, – выплюнула Милана.
Ее губы, накачанные гиалуроновой кислотой до состояния полной боевой готовности к взлету, недовольно кривились. На правом плече болталась огромная, бесформенная сумка с кричащими буквами GUCCI. Фурнитура на сумке предательски облезла, выдавая ее благородное происхождение из подземного перехода где-то на окраине мегаполиса. Волосы Миланы были выжжены пергидролем до оттенка пожелтевшей соломы, а на ногах красовались туфли на шпильке такой высоты, что ортопеды могли бы писать по ним диссертации о деформации стопы.
А вот левой рукой, украшенной кольцом с камнем размером с грецкий орех, Милана мертвой хваткой вцепилась в капюшон куртки какого-то мелкого, шмыгающего носом существа.
Существу на вид было года четыре. Может, четыре с половиной. Оно усердно размазывало зеленоватые сопли по рукаву синей синтетической куртки и смотрело на меня исподлобья, как загнанный в угол зверек. На голове у мальчика криво сидела шапка с помпоном, один ботинок был расшнурован.
– И вам не хворать, Милана. Какими судьбами? Заблудились по пути в салон красоты? Навигатор завел в неблагополучный район?
Мой голос звучал ровно, как метроном. Я прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди.
– Это твой внук! – торжественно и с надрывом, достойным актрисы провинциального театра юного зрителя, объявила Милана.
Она резким, почти борцовским движением вытолкнула ребенка вперед. Мелкий споткнулся о высокий деревянный порог, нелепо взмахнул руками, едва не впечатался носом в мою дорогую итальянскую плитку, но чудом устоял на ногах. Он громко всхлипнул, но плакать не стал. Видимо, привык к подобным перемещениям в пространстве.
– Да что вы говорите, – я слегка наклонила голову, рассматривая этот подарок судьбы. – Прямо-таки мой? Эксклюзивная поставка?
– Твой, твой! Пашин сын! Леон зовут! – Милана нервно поправила сползающую с плеча подделку под Гуччи, брякнув дешевым металлом о пуговицу пальто. – В общем, так. Мне надо устраивать личную жизнь. У меня через три часа рейс в Дубай. Я устала тянуть все на себе. Вы – бабушка. Вот и воспитывайте!
Она выпалила этот монолог на одном дыхании, не делая пауз даже для того, чтобы набрать в легкие воздух. Явно репетировала перед зеркалом. Ожидала криков. Ожидала, что я схвачусь за сердце, начну пить корвалол, звонить сыну с проклятиями, требовать генетическую экспертизу или, на худой конец, выгонять ее с лестничной клетки с помощью метлы.
Ее правый глаз, густо подведенный черным карандашом, слегка дергался от колоссального внутреннего напряжения. Она приготовилась к скандалу. Она жаждала скандала. Скандал был ее стихией, ее зоной комфорта.
Я посмотрела на Леона. Леон посмотрел на меня. Из-под надвинутой на брови шапки на меня смотрел Пашин упрямый, слегка выдающийся вперед подбородок и абсолютно бессмысленный, хлопающий длинными ресницами взгляд самой Миланы. Генетическое комбо, не оставляющее шансов на спокойную старость. Мальчик перестал размазывать сопли и теперь просто ковырял пальцем край своей куртки.
– Дубай, значит, – протянула я, не меняя расслабленной позы. – Прекрасный выбор. Жарко, богато, питательно. Много торговых центров. Идеальная среда для вашего внутреннего роста.
– Чего? – не поняла Милана. Ее брови, нарисованные в технике графичного татуажа, поползли вверх.
– Говорю, отличный бизнес-план. Заходи, Леон.
Я сделала шаг в сторону, освобождая дорогу.
Милана опешила. Ее рот, до этого плотно сжатый, слегка приоткрылся, обнажив виниры неестественной, почти флуоресцентной белизны. Вся ее боевая стойка внезапно потеряла смысл. Она стояла с открытым ртом, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
– В смысле… заходи? – пробормотала она, растеряв весь свой спесивый запал.
– В прямом. Ты же привезла мне внука на воспитание. Я его принимаю. Проходите оба на кухню. Раз уж мы совершаем акт передачи ценного несовершеннолетнего имущества, нужно обсудить детали. Не в подъезде же нам юридические тонкости утрясать.
Мелкий громко шмыгнул носом, посмотрел на мать, потом на меня и неуверенно шагнул в прихожую. Его расшнурованный ботинок противно скрипнул по плитке. Милана продолжала топтаться на придверном коврике, оставляя на нем грязные следы от своих шпилек.
– У меня времени нет! У меня такси внизу ждет! Счетчик капает! – попыталась она вернуть инициативу.
– Отпустишь такси. Вызовешь новое. Или полетишь в свой сказочный Дубай прямо с этим замечательным мальчиком под мышкой. Выбор исключительно за тобой. Мое дело предложить.
Я плавно развернулась на пятках и, не оглядываясь, пошла по коридору на кухню. Секундная, звенящая заминка в прихожей сменилась торопливым, нервным цоканьем каблуков. Заглотила наживку. Пошла следом. Отлично. Партия началась.
Спартанские условия для наследника империи
Просторная кухня, залитая утренним светом, встретила нас ароматом остывающего капучино и идеальной чистотой. Милана вплыла в помещение, брезгливо оглядывая минималистичные фасады кухонного гарнитура, встроенную технику и отсутствие на столах привычного для нее визуального мусора. Она явно искала повод для придирки, но, не найдя его, плюхнулась на стул из светлого дуба. Стул жалобно скрипнул под весом тяжелого люкса.
Леон остался стоять в дверях. Он снял шапку, обнажив взъерошенные, давно не стриженые русые волосы, и принялся методично ковырять пальцем стену в районе плинтуса.
– Палец из стены достань. Там краска дорогая, моющаяся, но от твоих ногтей не застрахованная, – абсолютно спокойно, даже ласково сказала я, присаживаясь напротив Миланы.
Мальчик вздрогнул, как от удара током, и мгновенно спрятал руки за спину.
– Вы на него не орите! – тут же взвилась Милана, сверкнув глазами. – У ребенка и так стресс! Он чувствительный мальчик!
– Я говорю предельно тихо. Голоса не повышаю. Итак. Леон. Четыре года?
– Четыре с половиной! И вообще, вы должны радоваться!
– Я в экстазе. Ликую всей душой. Что мы умеем к четырем с половиной годам? Читать, писать, считать в пределах сотни? Знаем столицы европейских государств? Отличаем Моне от Мане?
Милана закатила глаза с такой силой, что я испугалась, как бы они не застряли где-то в районе ее затылка.
– Анна Львовна, вы в своем уме вообще? Ему четыре года! Он в садик ходит. Иногда. Когда я проснусь вовремя или когда настроение есть. Он мультики смотрит! В телефон играет! Какой Моне-шмоне?!
– Ясно. Запущенный случай педагогической катастрофы, – я сочувственно, с глубокой печалью в глазах покачала головой, глядя на съежившегося ребенка. – Ничего. Не страшно. Бабушка все исправит. Значит так, Милана. Раз уж мальчик с сегодняшнего дня переходит под мою полную юрисдикцию, мы кардинально, на корню меняем весь его жизненный режим.
– Какой еще режим? – напряглась бывшая невестка. Ее ноздри хищно раздулись.
– Режим ускоренного формирования интеллектуальной элиты. Я не позволю своему внуку расти сорняком в поле. Подъем ровно в 5:30 утра. Ежедневно. Включая выходные и государственные праздники.
– Зачем в такую рань?! Вы садистка?
– Как зачем? В 6:00 у нас медитация и детская хатха-йога на холодном полу балкона. Это закаляет дух, формирует правильную осанку и очищает карму. Затем обязательный контрастный душ. Три минуты ледяной воды, три минуты кипятка. В 7:00 – завтрак.
Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как лицо Миланы медленно вытягивается от ужаса. Леон, стоявший в дверях, перестал дышать.
– Никаких сосисок из туалетной бумаги, никаких глазированных сырков и сладких кукурузных хлопьев, залитых химозным молоком. Это яд. Только сырая, предварительно замоченная зеленая гречка, стебли сельдерея и талая вода, структурированная классической музыкой. Исключительно Бах или Вивальди. Моцарт слишком попсовый.
Челюсть Миланы начала медленно, неумолимо опускаться вниз, рискуя проломить столешницу. Леон, услышав страшное слово «сельдерей», инстинктивно попятился назад в коридор, пытаясь слиться с обоями.
– Вы издеваетесь надо мной? – прошипела Милана, подавшись вперед. – Вы больная!
– Я абсолютно, кристально серьезна. Вы же хотите, чтобы мальчик добился успеха в этой жестокой жизни? Чтобы он не висел на шее у женщин, а сам стал олигархом? В 8:00 к нам приходит репетитор по китайскому языку. Это язык будущего. К пяти годам Леон должен свободно декламировать Конфуция в оригинале. В 10:00 – спортивное фехтование.
– Какое к черту фехтование в четыре года?! Он же себе глаз выколет!
– Самое обычное. На настоящих спортивных шпагах. Координацию надо развивать с младых ногтей. Аристократическая выправка формируется годами. После обеда – часовой сон на жесткой доске без подушки. Затем высшая математика, теория вероятностей и основы венчурного инвестирования.
Я говорила это ровным, ласковым, убаюкивающим голосом, элегантно помешивая серебряной ложечкой остатки остывшего кофе в своей чашке. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Металл бился о фарфор.
– Гаджеты, разумеется, под строжайшим, тотальным запретом. Никаких смартфонов, планшетов и прочей цифровой деградации. Телевизор я выброшу на помойку сегодня же вечером. Игрушки? Исключительно деревянные кубики из неокрашенной карельской березы. Без букв, без цифр, без глупых картинок. Пусть развивает абстрактное и пространственное мышление. Одежду его, кстати, заберешь обратно. Я это синтетическое, токсичное недоразумение, в которое он сейчас одет, на ребенка не надену. Закажу ему льняные косоворотки и холщовые порты. Тело должно дышать.
Милана сидела, вцепившись побелевшими пальцами в свою фальшивую сумку.
– Вы контуженная, – констатировала она, тяжело сглотнув. – Реально, на всю голову больная. Ему мультики нужны! Машинки! Он же ребенок!
– Ребенок – это пластилин, Милана. А игрушки и мультики этот пластилин развращают, превращая мозг в жидкую манную кашу. Но это лирика. Мы отвлеклись. А теперь давай перейдем к самому главному, насущному вопросу. К финансовой стороне нашего соглашения.
Я улыбнулась ей так широко и приветливо, как только могла. Милана нервно дернула плечом.
– В смысле финансовой стороне? Я вам ребенка отдаю! Какая еще сторона? Паша и так алименты платит! Целых пятнадцать тысяч в месяц!
– Алименты – это на базовое биологическое выживание, дорогая моя. На хлеб и воду. А я предлагаю тебе премиальное воспитание. Эксклюзивный, бутиковый уход. Выращивание гения из того, что есть. Это стоит денег. И весьма немалых.
Я выдвинула верхний ящик стола, неспешно достала свой любимый толстый блокнот в переплете из натуральной телячьей кожи и тяжелую перьевую ручку. Щелкнула колпачком. Звук получился громким, как выстрел.
– Начнем составлять подробную смету расходов.
Калькулятор любви и смета на воспитание
– Какая к черту смета?! – голос Миланы дал уродливый петушиный срыв, перейдя на ультразвук. – Я вам родную кровиночку привезла! Внука! Бабушке! Насовсем! Вы должны мне ноги целовать за такой подарок! Бесплатно!
– Бесплатно даже уличные кошки не родят в подвале. А тут целый живой человек. Со сложной генетикой. Да еще и с явным, критическим отставанием в развитии.
– Он не отсталый! Он нормальный!
– Он не знает китайского языка в четыре года. Для меня это диагноз, требующий немедленного вмешательства специалистов. Итак, пишем, – я склонилась над блокнотом, выводя вензеля перьевой ручкой. – Услуги премиум-гувернантки с круглосуточным проживанием и британским дипломом. Я же не могу сидеть с ним сама 24/7, у меня пилатес и литературный клуб. Средняя цена по рынку за такую услугу – двести тысяч рублей в месяц. Но мы же почти родственники. Бывшие. Сделаю тебе солидную скидку по старой памяти. Сто пятьдесят тысяч.
– Сколько?! – Милана подскочила на стуле, словно под ней внезапно включили конфорку. Глаза ее стали совершенно безумными.
– Сиди, не дергайся. Стул расшатаешь. Я еще даже не начинала. Сто пятьдесят тысяч – это только моя скромная заработная плата за менеджмент процесса. Дальше. Питание. Сырая зеленая гречка нынче на вес золота. Органические овощи, выращенные фермерами-девственницами на южных склонах Альп. Рыба исключительно дикого вылова из холодных морей. Закладываем минимум тысяч шестьдесят в месяц. Придется экономить, конечно, но мы справимся.
– Вы что, его черной икрой кормить собрались каждый день?!
– Черная икра будет только по четвергам. Для фосфора и развития нейронных связей. Дальше. Образование. Репетитор по китайскому языку – сорок тысяч. Тренер по фехтованию – тридцать. Профессор по основам макроэкономики – полтинник. Это по-божески, по знакомству договорилась.
Я строчила в кожаном блокноте с такой чудовищной скоростью и непоколебимой уверенностью, что Милана начала часто-часто моргать, пытаясь сфокусировать взгляд. Ее наглость, с которой она вломилась в мою квартиру, куда-то стремительно улетучивалась, испарялась, уступая место липкой, первобытной панике.
Леон тем временем, поняв, что на него никто не обращает внимания, тихонько подошел к краю стола. Он вытянул шею и ловко стянул из хрустальной вазочки большое шоколадное печенье. Я скосила на него глаза, но останавливать не стала. Пусть ест. Последние быстрые углеводы перед суровым монастырским режимом. Ребенку нужны силы.
– Одежда, – продолжала я диктовать вслух, не поднимая головы от блокнота. – Лен ручной выделки. Заказываем прямыми поставками из Италии. Индивидуальный пошив. Никакой синтетики, вызывающей аллергию и блокирующей чакры. Закладываем еще сотню тысяч на первичное обновление гардероба. Медицина. Детский психоаналитик высшей категории.
– Зачем ему психоаналитик?! Он нормальный!
– Как зачем? У ребенка тяжелейшая психологическая травма. Родная мать вероломно бросает его на произвол судьбы и уматывает в жаркий Дубай пить коктейли с очередным сомнительным спонсором. Это же классическая депривация! Синдром покинутого ребенка. Детские страхи, энурез, заикание. Придется лечить годами. Три сеанса в неделю. Еще восемьдесят тысяч.
Я аккуратно провела жирную, ровную черту под длинным списком цифр. Постучала кончиком дорогой ручки по своим губам, делая вид, что произвожу сложные математические вычисления в уме.
– Итого. Если без излишеств и по самому минимуму. Пятьсот десять тысяч рублей. Ежемесячно. К первому числу каждого месяца эта сумма должна лежать у меня на столе. Наличными.
Милана сидела с открытым ртом. Печенье, которое увлеченно жевал Леон, хрустело в наступившей гробовой тишине слишком громко, почти неприлично.
– Вы… вы совсем с катушек слетели на своей пенсии? – наконец выдавила она хриплым шепотом. – Какие полмиллиона?! Я не буду вам ничего платить! Вы сумасшедшая! Паша пусть платит! Это его сын!
– Паша здесь абсолютно ни при чем, – я мило, по-доброму улыбнулась, глядя ей прямо в глаза. – Паша честно, по закону платит свои официальные алименты. Четверть от белой зарплаты. Там хватает ровно на двухслойную туалетную бумагу и проездной на трамвай. Решение привезти и оставить мне ребенка прямо сейчас принимаешь лично ты. Исключительно по своей инициативе. Значит, именно ты выступаешь генеральным заказчиком образовательных услуг.
– Я не заказчик! Я мать! У меня права!
– Мать сейчас летит бизнес-классом в Эмираты строить свое личное счастье. А я тут остаюсь с перспективой ежедневного мытья чужой попы и заучивания китайских иероглифов. Так что платит заказчик. Закон рынка. Но ты не переживай, Миланочка. Я женщина понимающая. Я прекрасно вижу, что у тебя сейчас банально нет таких денег на руках.
Милана шумно, с облегчением выдохнула, решив, что я наконец-то включила заднюю передачу.
– Вот именно! Нету у меня таких денег! И не предвидится!
– Поэтому мы оформим нотариальный залог.
– Чего?! Какой залог?!
– Залог недвижимого имущества. У тебя же есть квартира? Та самая, милая двухкомнатная хрущевка на окраине, которую твои родители заботливо купили тебе до брака с моим сыном.
Глаза Миланы округлились до размеров чайных блюдец. Ее лицо приобрело пепельно-серый оттенок.
– Вы мою квартиру трогать не смейте! Это мое личное жилье! Доля Леона там не прописана!
– Да кому она нужна, твоя убитая панелька с текущими трубами. Мне она даром не сдалась. Просто перепишешь ее на меня в качестве обеспечительного платежа в счет оплаты элитного воспитания Леона до его совершеннолетия. Я посчитала: стоимости твоей квартиры как раз лет на четырнадцать впритык хватит. Ну, может, на тринадцать, если инфляция скаканет. А если не хватит – ничего страшного. Вернешься из Дубая и пойдешь работать. На завод. В две смены. К станку. Будешь долг отрабатывать.
– Вы... вы... вы больное, жадное чудовище! – взвизгнула Милана, вскочив со стула.
– Я эффективный кризис-менеджер, – скромно поправила я, поправляя волосы. – А теперь, когда мы утрясли финансовые вопросы, перейдем к юридическому оформлению нашей взаимовыгодной сделки.
Юридический капкан для предприимчивой кукушки
Я грациозно встала из-за стола, подошла к навесному кухонному шкафчику и с театральной медлительностью достала оттуда толстую, внушительную папку. На самом деле в этой папке годами хранились инструкции от старой бытовой техники, пожелтевшие гарантийные талоны на холодильник и пыльные квитанции за коммунальные услуги, начиная с дремучего 2018 года. Но выглядела эта папка монументально и зловеще. Черная, из плотного картона, обтянутого кожзаменителем, с золотым тиснением на корешке.
Я подошла к столу и с размаху хлопнула папкой по столешнице. Пылинки эффектно взмыли в воздух, танцуя в лучах яркого утреннего солнца.
Милана вздрогнула всем телом. Леон от неожиданности перестал жевать печенье и уставился на черную папку испуганными глазами.
– Что это? – с трудом сглотнув вязкую слюну, спросила Милана. Ее голос дрожал.
– Стандартный договор о полной передаче прав собственности на несовершеннолетнего ребенка с отягощением.
– Собственности?! Люди не собственность! Вы не в Средневековье живете! Крепостное право отменили!
– В нашем конкретном случае – еще какая собственность. Высокорисковый актив. Раз уж ты добровольно делегируешь мне свои прямые материнские обязанности, я должна быть железобетонно застрахована от твоих внезапных, гормональных приступов материнского инстинкта. Вдруг через пять лет Леон станет гениальным скрипачом, начнет зарабатывать миллионы, а ты прибежишь делить гонорары? Нет уж. Все должно быть по закону.
Я невозмутимо открыла папку. Достала первый попавшийся под руку плотный лист бумаги. Это оказался сложенный втрое гарантийный талон на погружной блендер. Мелкий, нечитаемый шрифт на сероватой бумаге издалека выглядел крайне солидно и угрожающе.
– Читаю пункт первый, – я сурово сдвинула брови и для пущей солидности надела на нос очки в роговой оправе. – «Биологическая мать, далее в тексте именуемая Донор...»
– Какой еще донор?! Я мать! Я его рожала в муках четырнадцать часов!
– Не перебивай юриста при исполнении. «...передает указанного ребенка Опекуну в полное, безраздельное и бессрочное пользование». Пункт второй. Внимательно слушай. «Донор обязуется не приближаться к объекту передачи на расстояние менее пятисот метров до достижения им полного совершеннолетия. В противном случае открывается огонь на поражение». Шучу, про огонь это я от себя добавила.
– Вы не имеете никакого права запрещать мне видеть моего собственного сына! – Милана слабо стукнула кулаком по столу. Удар получился вялым, неубедительным. Силы стремительно покидали ее.
– Имею полное право. Ты сама его отдаешь, отказываясь от опеки. Дальше. Пункт третий. «Донор добровольно отказывается от всех государственных выплат, материнского капитала, пособий, льгот и алиментов в пользу Опекуна».
– Эй! Алименты Пашины мои! Я на них маникюр делаю!
– Твои? Ты же улетаешь в Дубай к арабским шейхам. На что тебе жалкие пятнадцать тысяч? На новые китайские фейковые сумки? Нет уж, дорогая. Все деньги до копейки идут в неприкосновенный стабилизационный фонд Леона. На развитие его китайского языка.
Я перевернула гарантийный талон от блендера и сделала вид, что внимательно вчитываюсь в обратную сторону, где была схема сборки ножей.
– Пункт четвертый. Самый важный. Эксклюзивный. «В случае нарушения любого из вышеперечисленных пунктов, Донор обязуется выплатить неустойку в размере десяти миллионов рублей единовременным платежом, а также публично, стоя на коленях на центральной площади города с рупором, признать себя никудышной кукушкой».
– Вы сумасшедшая психопатка! – Милана вскочила на ноги. Ее лицо покрылось некрасивыми багровыми пятнами. Дыхание сбилось. – Это абсолютно незаконно! Ни один нормальный нотариус в этой стране такую дичь не заверит! Я в суд подам!
– Ошибаешься, милая. Мой личный нотариус заверит что угодно. У нас с ним давние, очень продуктивные связи.
Я небрежно достала смартфон из кармана шелкового халата. Разблокировала экран и набрала самый первый случайный номер из списка недавних контактов. Кажется, это была круглосуточная доставка пиццы «Маргарита». Я прижала телефон к уху. Гудки шли мучительно долго. Наконец на том конце взяли трубку.
– Алло? Эдуард Генрихович? Доброе утро, дорогой. Да, это Анна Львовна. Простите, что беспокою в субботу. Вы сегодня работаете в конторе? Прекрасно. Отлично. Подготовьте, пожалуйста, бланки о полном, безотзывном отказе от родительских прав. Да. Донор сидит прямо у меня на кухне. Да, клиент созрел. Согласна абсолютно на все наши условия. Квартиру тоже в залог сразу оформляем, готовьте закладную. Ждите, минут через сорок приедем подписывать. Кофе нам сварите.
Я эффектно сбросила вызов и положила телефон экраном вниз на стол. Сняла очки. Улыбнулась Милане самой ласковой, самой хищной из своих улыбок.
– Ну что, красавица. Пакуем мальчика, собираем его сопли в пакетик или сразу едем подписывать документы, а вещи потом курьером пришлешь?
Милана тяжело, со свистом дышала. Ее грудь вздымалась. Взгляд загнанного зверя метался между мной, черной папкой с «договорами» и Леоном. Мальчик к тому моменту уронил остатки шоколадного печенья на пол, нашел под столом давно засохшую макаронину и сейчас увлеченно пытался засунуть ее себе в правую ноздрю.
– Леон! Брось эту гадость немедленно! – заорала Милана так пронзительно, что в серванте жалобно задребезжали хрустальные бокалы.
Мальчик от неожиданности выронил макаронину, захныкал и размазал грязными руками шоколад по щекам.
– Орать в этом доме категорически запрещено пунктом пятым нашего еще не подписанного договора, – ледяным, металлическим тоном заметила я. – Нарушение тишины. Штраф пятьдесят тысяч рублей. Записываю тебе в долг. Итого с тебя уже пятьсот шестьдесят тысяч.
– Пошли вы... со своими безумными штрафами! И с договорами! И с вашим чертовым китайским языком! Вы все здесь ненормальные! Вся ваша семейка проклятая!
Она метнулась к ребенку. Схватила его за капюшон синей синтетической куртки с такой дикой силой, что мелкий на пару секунд буквально повис в воздухе, суча ногами.
Стратегическое отступление на лабутенах
– Пошли отсюда! Быстро! Шевели ногами! – злобно шипела Милана, волоча упирающегося Леона по коридору к входной двери.
– Как же так? – я картинно, с наигранным разочарованием всплеснула руками, медленно и величественно идя за ней следом. – А как же солнечный Дубай? Как же личная жизнь и богатые спонсоры? Рейс же через три часа! Билеты пропадут!
– Сама разберусь! Без помощи больных на всю голову, престарелых родственников! Обойдетесь без моей квартиры!
Она лихорадочно, трясущимися руками пыталась натянуть на себя свое кашемировое пальто, одновременно одной рукой удерживая вырывающегося, скользящего по плитке сына. Леон, окончательно почуяв неладное и устав от этих резких перемещений, начал выть в голос, размазывая по лицу слезы пополам с шоколадом и соплями.
– Тихо ты, бестолочь мелкая! – злобно шикнула на него мать, пытаясь попасть ногой в туфлю на шпильке.
– Милана, ну подожди, не уходи так быстро, – я вальяжно прислонилась к стене в прихожей. – Мы же еще не обсудили расписание утренних очистительных клизм. Это обязательный этап! Для полного детокса организма перед переходом на сыроедение. Без клизм китайский язык не усваивается!
Услышав страшное слово «клизмы», Милана дернулась так, словно в нее ударила шаровая молния. Она бросила тщетные попытки застегнуть пуговицы на пальто. Схватила Леона в охапку, перекинув его через плечо, как мешок с картошкой. Гуччи с лязгом сползла ей на локоть.
– Ноги моей здесь больше не будет! Никогда в жизни! Психичка! – прокричала она, бешено дергая ручку входной двери.
Замок не поддавался. В приступе паники она крутила металлический барашек не в ту сторону, только сильнее блокируя механизм.
– Дайте я помогу, а то сломаете, высчитывать придется из залога, – я мягко, но решительно отстранила ее в сторону, повернула замок в нужном направлении и широко распахнула дверь на лестничную клетку. – Уверена, что не оставишь мальчика? Я уже иероглифы начала вспоминать. Первый урок через час.
– В психушку лечиться иди! – выплюнула Милана, пятясь спиной в подъезд.
Она пулей вылетела на лестничную клетку. Каблуки бешено, с оглушительным эхом застучали по бетонным ступеням. Она даже не стала дожидаться лифта, предпочтя спасаться бегством по пожарной лестнице. Леон завывал сиреной противовоздушной обороны, его болтающаяся нога в расшнурованном ботинке волочилась по перилам.
– Не забудьте алименты перевести в международный фонд спасения китайских панд! – крикнула я ей вслед, перекрывая детский плач. – Им нужнее!
Ответом мне был лишь гулкий, яростный хлопок тяжелой металлической двери на первом этаже подъезда.
Я стояла на пороге. В воздухе подъезда еще висел стойкий аромат ее дешевого, приторно-сладкого парфюма, смешанный с запахом легкой, искрометной паники.
Улыбнувшись своим мыслям, я тихо закрыла дверь. Повернула ключ в замке. Один раз. Второй. Два раза. Для абсолютной, железобетонной надежности.
Постояла пару секунд в тишине прихожей. Сбросила напряжение с плеч. Вернулась на кухню.
Толстая черная папка с инструкцией от блендера так и лежала на столе, придавливая своим картонным авторитетом воображаемый кабальный договор. Я небрежно убрала ее обратно в навесной шкаф, к квитанциям за 2018 год.
Остатки моего некогда идеального утреннего кофе окончательно остыли, превратившись в невнятную бурую жижу. Я вылила ее в раковину. Подошла к блестящей кофемашине. Нажала серебристую кнопку. Зерна бодро захрустели, перемалываясь в жерновах с приятным, урчащим звуком. По кухне снова поплыл насыщенный, горьковатый, успокаивающий аромат арабики.
Я села за стол. Открыла свой толстый кожаный блокнот на странице со сметой. Посмотрела на ровные столбцы цифр. Усмехнулась. Зачеркнула перьевой ручкой внушительную сумму «510 000 рублей».
И крупными, размашистыми буквами написала: «Купить сыну хорошего, дорогого виски. Он заслужил премию за своевременный развод».
За окном ярко, жизнеутверждающе светило солнце. Мое законное, выстраданное субботнее утро снова стало абсолютно идеальным.
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: