Веселье было в самом разгаре, когда Настя засобиралась домой.
— Пойду я, — проговорила она Полине. — Поздно уже, а завтра с утра в МТС.
— Ну, Насть, давай ещё немножко побудем, — стала просить подруга. — Сейчас в фанты играть станем.
— Ты если хочешь, оставайся, а я пойду, — стояла на своём Настя.
— А ты не обидишься?
— Нет, конечно.
— Ну тогда до завтра, в мастерских увидимся.
Настя накинула платок, поплотнее закуталась в тулуп — ночной воздух был колючим и морозным, а над деревней разливалась тёмная тишина, только где‑то вдалеке лаяла собака да скрипел на ветру незакрытый ставень.
— До завтра, — она махнула Полине рукой и шагнула за порог.
В сенцах нашарила рукой дверную скобу, толкнула тяжёлую дверь, и та, привычно скрипнув, выпустила её во двор. Тропинка к дому вилась вдоль улицы, едва угадываясь в свете ущербной луны. Настя шла не торопясь, поглядывая по сторонам. Вдруг за спиной послышались тяжёлые шаги. Она обернулась — её догонял Гаврила Князев.
— Насть, погоди! — услышала она его оклик. Гаврила, тяжело дыша, подбежал к ней. — Куда так спешишь? — спросил он, остановившись рядом.
— Домой, — коротко ответила Настя и быстро зашагала вперёд.
— Давай провожу.
— Не надо, я в своей деревне не заблужусь.
— Ну чего ты, — скривился Князев. — Нам же всё равно по пути, живём ведь рядом.
— Я знаю, — усмехнулась Настя. — Только в провожатых не нуждаюсь.
Настя прибавила шагу, будто хотела убежать не столько от Гаврилы, сколько от его настойчивости. Снег поскрипывал под валенками, визгливо и жалостливо.
— Да ладно тебе, — Гаврила приблизился, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Не бойся, я ж не кусаюсь.
Она молча шла, стараясь не смотреть на него. Сердце забилось быстрее, не от страха, скорее от какого-то неприятного ощущения.
Гаврила не отставал, его шаги теперь сливались с её собственными. Она чувствовала его взгляд на себе, спиной ощущала его присутствие, и это вызывало неприятное напряжение. Она пошла ещё быстрее, надеясь, что он поймёт намёк и оставит её в покое, но Князев, как будто нарочно, тоже прибавлял шагу. Настя свернула с главной улицы на узкую тропку, что вела к их переулку, — тут снег был глубже, и идти стало труднее. Страх начал ледяной змеёй обвивать сердце. Она не знала, чего больше бояться: пристальных, хищных глаз Гаврилы или этой назойливой, пугающей настойчивости, с которой он преследовал её по тёмной, заснеженной улице. Девушка заставила себя обернуться. Гаврила был совсем близко. Его лицо, освещённое тусклым светом луны, казалось высеченным из камня. Она чуть не поскользнулась, но успела ухватиться за покосившийся плетень.
— Эй, осторожнее! — Гаврила тут же шагнул вперёд, будто хотел подхватить её, но в последний момент отдёрнул руку, так и не коснувшись.
Настя выпрямилась и бросила коротко:
— Сама справлюсь.
Князев засунул руки поглубже в рукава своей телогрейки и пошёл рядом, уже не пытаясь заговаривать. Тропка нырнула между двумя низкими избами, где свет в окнах давно погас, и только из трубы одной из них ещё тянулась тонкая струйка дыма, тая в морозном воздухе. Тут переулок сужался так, что вдвоём идти было тесно, и Настя невольно замедлила шаг.
— Слушай, — заговорил Гаврила. — Бабка мне сказала, чтобы я на тебе женился.
— Чего? — Настя остановилась и уставилась на него. — Чего? — повторила она ещё раз. — Какая бабка? Что ты несёшь?
Гаврила неловко переступил с ноги на ногу, будто сам не рад был, что сказал это. Но отступать не стал.
— Ну… бабка Марфа, моя. Говорит: пора, мол, остепениться, дом вести надо, а ты, девка, работящая, нам такая в семью и нужна.
Настя смотрела на него, не моргая.
— Да ты что, с ума сошёл?
— Да нет, нормальный я. Когда мне это бабка сказала, тоже несогласный был. Не нравилась ты мне. А сегодня поглядел, и вдруг подумал: а ты ничего так, смазливая, в жёны годишься. Так что можно и жениться.
Настя попятилась, будто от удара, и вжалась спиной в холодный ствол большой ветлы, что росла у тропинки. Снег осыпался с веток, скользнул за ворот тулупа, обжёг шею ледяной крошкой.
— Да ты…, да ты… — слова застряли в горле, а в груди всё вскипело от обиды и злости. — Да как ты вообще можешь так говорить? Будто я не человек, а… а мешок с мукой, который бабка твоя присмотрела!
Гаврила дёрнул плечом, словно отмахнулся от её слов, в глазах мелькнуло что-то похожее на смущение — и тут же пропало.
— Чего кипятишься? — буркнул он. — Обычное дело. В нормальных семьях так и решают. Родители слово скажут — значит, это закон.
— Это может в вашей семье — а в моей по-другому. Я мужа себе сама найду, когда время придёт. И бабка твоя мне в этом не указ. Так ей и передай.
Настя резко развернулась и пошла дальше, почти побежала, проваливаясь в сугробы, не разбирая дороги. Валенки сразу промокли, холод пробирался сквозь войлок, но она не чувствовала этого — внутри всё горело от обиды.
Гаврила постоял немного, глядя ей вслед, потом побежал следом. Почти у самого дома догнал, схватил за плечи и резко повернул к себе.
— Чего кобенишься? — спросил грубо. — У тебя же нет ничего. Что тебе мать в приданое даст? Вошь на аркане? И кто, тебя нищую, возьмёт?
Настя вырвалась из рук.
— А это уж не твоё дело! — выкрикнула она, голос сорвался на хриплый шёпот. — У меня руки есть, я сама себе на жизнь заработаю. Не нужна мне такая «честь», чтоб по бабкиному слову замуж тащили!
А в Гаврилу будто чёрт вселился. Он снова облапил её и попытался поцеловать. Настя с такой силой толкнула его в грудь, что он кубарем отлетел в сугроб.
— Ты граблям своим волю не давай, — с гневом проговорила девушка. — Не забывай, я с железом работаю. У меня рука тяжёлая. Так приласкаю, что костей не соберёшь.
Проговорив это, рванулась к своему крыльцу. Пальцы дрожали, пока возилась со щеколдой. Наконец она поддалась, дверь распахнулась, и проскользнув в сени она тут же захлопнула её за собой. Прижалась спиной к стене, чувствуя, как холод пробирается сквозь тулуп, а дыхание рвётся из груди короткими, обжигающими глотками.
За дверью послышалась ругань Гаврилы, скрип снега.
— Никуда не денешься, — услышала она. — Всё равно за меня пойдёшь, бабка с твоей матерью об этом договорится. Она у тебя не дура, поймёт, что к чему.
Настя прижала ладонь к груди, будто хотела унять бешено колотившееся сердце, и прислушалась. За дверью ещё слышалось ворчание Гаврилы, потом шаги стали удаляться, и вскоре всё стихло. В сенцах было темно и холодно, пахло сухим деревом. Она прошла в избу, там было тепло, стоял запах закваски, мать с вечера поставила тесто на хлеб.
— Настя, это ты? — окликнула её Ольга.
— Я, мам.
— Там на столе хлеб с молоком, поешь.
Настя кивнула, но есть не хотелось — внутри всё ещё клокотало от обиды и злости. Она стянула промокшие валенки, поставила их поближе к печке, чтобы просохли, и села на лавку, опустив голову.
Ольга встала с топчана, подошла к столу и выкрутила фитиль в лампе. В комнате стало светлее.
— Ну как там на посиделках, весело было?
— Весело, — нехотя ответила Настя.
— У тебя случилось что? — встревожилась Ольга.
Настя хотела было отмахнуться, сказать, что ничего, просто устала, да только голос подвёл — дрогнул, и она невольно всхлипнула.
Ольга присела рядом.
— Рассказывай. Обидел кто?
Настя закусила губу, собираясь с силами, а потом выложила всё: и про посиделки, и про то, как Гаврила увязался следом, и про бабкины планы, и про его наглые слова.
Мать выслушала, а потом сказала:
— Никто тебя силком замуж не отдаст, успокойся. Если не люб тебе Гаврила, значит не бывать этому. Пускай Марфа в другом дворе невесту своему внуку ищет.