Вот уж не думала Аля, что будет спорить и даже ругаться с Федором Родионычем.
Но что-то шло не так в ее лечении. Вернее, не так, как она представляла. Операция должна была принести облегчение и здоровые ноги. Вот так – щелчок пальцами и ...
Но оказалось все совсем не так. Она, такая деятельная и трудолюбивая, оказалась прикованной к постели надолго.
Сначала на долгое время после операции, чтоб зажили швы, а потом, только, вроде, разрешили вставать, не прошло и месяца, и прооперировали опять. Опять ее доктор заложил в какой-то сложный железный аппарат.
Не сказал надолго ли, просто, как будто о ней забыл. Теперь уже вдвоем в палате они были прикованы к постели: она и многострадальная Зоя Ивановна.
Только теперь Аля поняла – каково это. Каково это продолжительное время не иметь возможности дотянуться до стакана воды, ходить на судно, стыдливо извиняясь перед санитарками, да даже просто – не иметь возможности выйти в коридор или выглянуть в окно.
Федор Родионович зашел утром во время обхода.
– Че страдаешь? Болит?
– Болит. Снимите это, пожалуйста. Я прошу, Федор Родионович. Я похожу немного, а потом может опять ... Ну, пожалуйста.
Он протянул ей зеленое яблоко. Аля резко отвернулась, на глазах – слезы.
– Ну, давай-давай, поплачь мне еще, – как будто издевался, – Не так уж и болит.
– Боли-ит, – хныкала Аля. На самом деле тяготило другое.
Он махнул врачам, сказал, чтоб шли дальше по палатам, обещал догнать. Сел к ней на постель, подкинул и поймал яблоко.
– Скажи, ты когда-нибудь картины рисовала?
– Нет, – буркнула она.
– Ну, рисунки там... рисовала?
– Нет. Че бумагу зря переводить? – Аля не врала, она никогда особо не рисовала.
– Вот темная ты, Архипова. Ладно, а что ты тогда любишь? Какое дело?
– Я? – она повернулась к профессору, подумала, – Я покос люблю.
– Что-о?
– Покос. Вы не поймете. Это так красиво, когда много людей косят, когда луг был кудрявый, высокий, а теперь лежат травы, и запах такой ... и сено в зиму есть ...
– Ну надо ж... Покос. Хорошо. Покос так покос. Вот и представь, луг этот, а на нем небольшой кусок недокошенный, пропущенный кем-то.
– Ну, и что? Может куст там или пырей какой.
– Нет, вот именно, что там сочная высокая самая лучшая трава. Просто весь луг выкошен, а этот кусок – нет.
– Так надо выкосить, делов-то.
– Во-от. Он как бельмо на глазу, понимаешь? Мешает этот кусок. Из-за него весь луг вроде как недокошен. Так и с твоим лечением. Ты – мой луг. И я хочу его сделать красивым, до конца чтоб. Как художник – картину. Как прозаик – книгу. Основное сделано, остались штрихи. Так потерпи немного, а..., – он протянул ей яблоко, и она взяла его.
Ясно, нужно было терпеть, выдерживать это вынужденное безделье, лежать дальше.
В палате менялись люди, и только они с Зоей Ивановной застряли тут надолго. Ясно, переговорили обо всем.
К Зое Ивановне приходила соседка, в доме ее сменились квартиранты в зиму, чтоб не промерз он. И, конечно, Зоя Ивановна волновалась.
– Господи! Чужие люди в хате, а я здесь застряла ...
Было и хорошее дело – приходили в палату к Альбине сотрудники ВТЭК, начали оформлять инвалидность. Оформить инвалидность можно было только по месту прописки, но здесь, в институте, это оказалось сделать реально. Пришлось оформлять новый паспорт, подключать собес, хлопотать. Фото Али делали прямо лежа. Этим оформлением занималась девушка-сотрудница института, и все получилось. Опять и опять Альбина понимала, что хлопочет за нее профессор Хорев.
Через месяц Але, хоть и не на руки, а на сберегательную книжку начали поступать небольшие деньги.
Але помогали книги. Читала быстро, книги просила у всех. Муж одной из пациенток принес как-то две авоськи книг – счастье. Эти книги восполняли Алины знания о жизни, с ними она как будто менялась и росла.
Она писала письма Маше, но и писать-то было особо не о чем. Вот о прочитанном и писала.
Зато Маша сообщала ей новости. Писала о школе, об учителях, о своих младших. Писала и о Михаиле с Катериной. Говорили, что, боясь конфискации, из дома родителей почти все перетащили они из города в их дом. И добра там немеряно. Но Мишка не рад, потому что теперь в доме не протолкнуться, а Катерине скоро рожать.
Писала, что отцу Катерины присудили восемь лет тюрьмы, а мать даже в суд не пришла, обижена на него. Может даже разведутся.
Аля только вздыхала. Сейчас далека она была от тех проблем деревни. Удивлялась даже, насколько далека. И как бы ни было трудно вот так прикованнно лежать, не тянуло ее пока домой. Почему-то совсем не тянуло. Сейчас она и сама себе удивлялась: как она все бросила?
***
Всю зиму она пролежала. Только она знает, каково это было. Весной доктор ее поднял. Но на ногу повесили железное сооружение.
– Вот так ходить, да? – она шагала с костылями, широко расставив ноги, потому что колено и стопа ее были зафиксированы широкой железякой.
– Ага. Прекрасно идешь, Архипова. Куда тебе спешить?
Аля вздохнула. Федора Родионыча переубедить невозможно. Ходить враскоряку ей не нравилось. Но теперь она его совсем не стеснялась, доверяла– столько вместе с ним перенесла, стал почти родным.
– И опять без сроков? Опять скажете – рентген покажет, да? – она уже привыкла к его ответам.
– Альбина, я тебе красивое платье подарю и в парикмахерскую свожу, когда снимем. Обещаю?
– Зачем мне это? – покраснела, убрала волосы за ухо.
– Надо, – ответил он и вышел из палаты.
Всегда он так.
– Лучше б мороженое купил, – буркнула Аля.
– Мороженое? Ой, сто лет не ела мороженое, – откликнулась со своей койки Зоя Ивановна, – Аль, а давай купим. Вон ведь у меня деньги-то в тумбочке.
– Так дорого ведь... , – у Али оставались копейки, она еще не уверена была в деньгах за инвалидность. Когда не держишь деньги в руках, так кажется их и нет.
– Я угощаю, возьми деньги-то. Только сама не ходи.
– Теть Зой, ну... Да мы тетю Наташу попросим. У меня и пальта-то нет. Так что пусть держат до лета. А деньги я отдам. Я решила – я работать пойду, теть Зой. Не поеду в деревню. Вон, говорят тут на швейной фабрике берут, и место в общежитии дают. А я немного умею, меня сноха учила.
– На швейную? Ох, Алечка. Выздоравливай сначала. Какая из тебя швея? – она вздохнула, – Тебе б учиться надо. Умная ты.
Мороженое – это счастье затвердевшее на палочке. Аля ела его, прикрывая от счастья глаза, а Зоя Ивановна на нее смеялась.
Нога Зои Ивановны срасталась медленно, были осложнения, врачи старались. Теперь она могла сама поворачиваться, но обе ноги ее еще были в гипсе, вставать ей было нельзя. На обследования ее уже возили в коляске. Иногда коляску оставляли в палате и катала ее Аля. Жаль, окна были высокие – не выглянешь.
– Ладно, теть Зой. Вот встанете и насмотритесь.
– Повезло мне с тобой, Алечка. Чтоб делала я без тебя, прямо и не знаю. Я теперь беспомощная тетка. А раньше-то за день столько переделаешь – у-ух, – она вздохнула и вдруг предложила, – Я вот что подумала, Аль. Коль хочется тебе со мной, инвалидкой, колготиться, так может ты б у меня пожила, а? – она обернулась на Алю, смотрела снизу вверх.
– Пожила?
– Понимаю, ты ж тоже не здоровая, так может вместе-то б и справились. Чай, встану, что ли? – и Зоя Ивановна расплакалась.
Она, если и плакала, то потихоньку, в подушку, чтоб никто не видел. Впрочем, точно также, как и Аля. А теперь вот всхлипнула, лицо ее некрасиво искривилось, и она расплакалась в открытую.
Аля наклонилась к ней, прижалась лбом к ее голове.
– Встанем, Зой Иванна, встанем. Не плачьте. Болезни нам тоже для чего-то даются. Судьбу поворачивают. Встанете.
– Пойдешь ко мне?
– Пошла б. Только знаете ведь, денег у меня совсем мало, Зой Ивановна. Нечем мне платить. Мне работу б...
– У меня есть, – шмыгнула носом Зоя Ивановна, – Не надо ниче. Мне ж выплатили за травму. Да и по инвалидности, и копила я. Зачем только? Да и с квартирантов ... Продержимся, Алечка. Богатыми не были, так и не будем, а уж на продукты-то хватит. И пальто тебе справим, пускай твои копятся.
И начала Зоя Ивановна мечтать и подсчитывать. Совсем юный сын ее ушел на фронт в сорок четвертом и не вернулся. А муж вернулся только в пятьдесят третьем, делал пристройку к дому, как будто спешил куда. Умер он шесть лет назад.
***
Зою Ивановну выписали не ходячей. Аля даже удивилась, как быстро это произошло. Больница во временное пользование отдала Зой Ивановне коляску, на машине скорой увезли ее домой. Теперь Аля переживала – как она там дома одна?
А Алю никак не отпускали. К концу лета она уже гуляла по скверу в мягком коленном ортезе, удивляясь тому, что нога ее набрала полноту, и уже казалось, что хромота – только от привычки ногу беречь.
Она ежедневно ходила на лечебную гимнастику, отчего тело ее приобрело гибкость, а цвет кожи стал матовым. Она смотрела на себя в высокое зеркало в вестибюле и не узнавала.
Вот уже заметила она, что нравится парнишке – санитару. И в сквере галантно раскланялся с ней молодой мужчина.
А Федор Родионович слово свое сдержал. В сентябре поручил Алю модной лаборантке Рите, и та потащила ее в магазин выбирать платье и туфли.
И опять на отговорки Али, ответил одним словом – "Надо!" И только позже поняла она – зачем.
***
🌿🌿🌿