Глава 40
Глеб не стал дожидаться утра.
Он оделся в темноте, сунул телефон в карман и вышел к машине, когда весь город спал. За рулём сидел его человек, второй сел сзади. До дома Орлова полчаса ходу, и Глеб велел гнать.
По дороге он не молчал ни минуты. Телефон в его руке грелся от звонков.
— Костыль на месте?
— На месте. У самой Алисиной двери. Не отходит.
— Хорошо.
Он набрал зама Артёма.
— Слушай внимательно. Этой ночью Лом пойдёт за Алисой. Завтра к обеду его самого зовут под нож, и он это знает. Ему нужно принести Седому Алису до обеда, иначе конец. Значит, брать её он будет сейчас.
— Понял. Что делаем?
— Сначала — Алиса. Дом Орлова и так охраняется со всех сторон, но добавь наших к орловским, всех, кого поднимешь с постели. Потом — Лика. — Глеб смотрел в тёмное стекло, за которым летел пустой ночной проспект. — Лом зайдёт через Лику, у него другого варианта нет. Его человек третий день при ней. Значит, сегодня этот человек либо выманит Лику куда-то, либо придёт за ней сам. Сколько наших возле Лики?
— Четверо. Двое с начала, двоих добавили, как ты велел.
— Мало.
Что-то в Глебе оледенело от этой цифры.
— Пошли ещё, сколько наскребёшь. И передай тем четверым: с этой минуты не наблюдать. Стеречь. Если Ликин ухажёр или кто чужой к ней сунется — брать, не жалея. Она сама ничего не знает, для неё это будет дико, плевать. Живая напуганная Лика лучше, чем Лика, которою мы не уберегли.
Он дал отбой и стиснул телефон.
Артём позвонил. Не спал, конечно.
— Слышал, ты всех на уши поднял, — сказал он хрипло. — Началось?
— Началось. Лом берёт Алису этой ночью, через Лику. Я к Орлову еду.
— А я тут лежу. — В голосе Артёма была не боль от ранения. Другая. — Первый раз за двадцать лет ты идёшь в самое пекло, а я на койке в больнице. Знал бы ты, как меня это гложет.
— Ты своё дело сделал. Лежи.
— Слушай сюда, стратег. — Артём говорил через силу, но чётко. — Лом сейчас не тот, что неделю назад. Загнанный. Он глупостей наделает, и на этих глупостях ты его возьмёшь. Но и он на них кого-нибудь положит. Будь осторожен. Теперь просто вытащи девчонку. Грубо, быстро, наверняка. Голову ты включил, молодец. А тут, может, и кулак понадобится. Не побрезгуй.
— Не побрезгую.
— И вот ещё. — Пауза, тяжёлая. — Если встанет выбор: Лика или Алиса. Не дай бог, но если встанет. Ты про этот выбор подумай сейчас, в тишине, один. Чтоб в тот миг не думать. В тот миг думать будет некогда.
Глеб не ответил. Артём и не ждал ответа. Дал отбой.
Весь месяц он двигал фигуры и был доволен собой. Тонкая работа, чужими руками, без крови на ладонях. А сейчас, в ночной машине, он впервые почувствовал, как тонкая работа кончилась и началось то, чего он боялся. Гонка. Кто первый. Он или Лом. Его люди у Ликиного подъезда или ломовская свора. Полчаса до Орлова. И ни одной лишней минуты в запасе.
———
В доме Орлова в эту ночь не спали.
Алиса сидела на полу у своей запертой двери, обхватив колени, и телефон в её руке не умолкал.
Писала. Звонила. Снова писала. Лика.
«Алис, ты где? Мне очень плохо. Приезжай, пожалуйста. Ты одна у меня.»
«Я реву тут одна как дура. Мне позарез поговорить надо, живая душа нужна. Ну приедь на полчаса, а?»
«Ты чего молчишь? Я тебя обидела чем? Мне сейчас так хреново, а ты молчишь.»
Алиса читала и кусала губы. Глеб сказал: это не Ликина беда, тебя выманивают, за Ликой стоят чужие. Глеб сказал: дай слово. Она дала. Но на экране была не «ловушка». На экране была Лика. Живая, родная Лика, которая ревёт одна среди ночи и зовёт её.
«А если Глеб ошибся? А если правда беда, а я, дура, тут сижу за замком?»
Час назад она поругалась с матерью. Первый раз в жизни всерьёз. Из-за форточки, которую Марина не велела открывать: дуло, мол. А Алисе нечем было дышать в этих стенах, и она сорвалась, накричала, наговорила лишнего, заперлась. Стыдно было потом. И дышать всё равно было нечем.
А теперь ещё это. Лика.
Она сидела на полу и разрывалась. Одна половина твердила голосом Глеба: сиди, это ловушка, тебя выманивают. Другая кричала голосом совести: там подруга, единственная, которая тебя тут не жалеет, которая ночью примчалась бы к тебе не спрашивая, а ты сидишь.
Она не выдержала. Набрала.
Лика ответила сразу, будто держала телефон в руке и ждала.
— Алиска! — Голос был мокрый от слёз, захлёбывающийся. — Ты живая, слава богу. Ты приедешь? Скажи, что приедешь.
— Лик, что стряслось-то? Толком скажи.
— Я не могу по телефону. — Лика всхлипнула, и в этом всхлипе было что-то, от чего у Алисы по коже прошёл мороз. Не наигранное. Настоящее. — Тут такое… Мне страшно, Алис. Мне правда страшно. Приезжай, а? Ты одна, кому я могу позвонить. Только не говори никому, ладно? Никому. Просто приезжай.
«Только не говори никому.»
Алиса вцепилась в эти слова. Так не скажут, если зовут на пустом месте. Так говорят, когда и вправду беда.
— Лик, мне из дома нельзя сейчас, долго объяснять. Давай я папиных людей к тебе пришлю, они рядом будут, они…
— Нет! — Уже не голос, крик. — Не надо никого! Только ты! Одна! Если ты не одна приедешь, всё пропало, ты не понимаешь!
И вот тут Алиса похолодела по-настоящему.
Потому что её Лика никогда бы так не сказала. «Приезжай одна, не бери никого, не говори никому.» Это были не Ликины слова. Кто-то стоял рядом с ней....
Глеб не ошибся. Глеб был прав от первого слова до последнего.
— Лика, — сказала Алиса очень тихо, чужим, севшим голосом. — Кто рядом с тобой?
В трубке стало тихо. Только дыхание. А потом — короткие гудки.
Алиса вскочила. Заколотила кулаками в запертую дверь.
— Откройте! Костыль, открой! С Ликой беда, настоящая, там кто-то есть, ей помочь надо! Открой сейчас же!
За дверью был ровный голос Костыля, тот, что не меняется ни от криков, ни от слёз:
— Не могу, Алиса Сергеевна. Глеб Николаевич не велел. Отца позвать?
— Позови! Всех зови! Только выпустите!
Пришёл Орлов, в накинутом халате, серый лицом. Он не стал открывать. Он говорил с ней через дверь, как говорят с больным, и каждое слово давалось ему тяжелее, чем ей её крики.
— Доченька. Послушай меня. Ты сейчас никуда не поедешь.
— Пап, там Лика! Ей плохо, ей страшно, рядом с ней чужой, я слышала! Её спасать надо, а вы меня взаперти держите!
— Её будут спасать другие. Не ты. — Голос Орлова дрожал, но дверь он не тронул. — Если ты выйдешь за ворота, они заберут тебя. А через тебя — всех нас. И Лике это не поможет, только погубит вас обеих. Глеб знает, что делает. Верь ему. И мне верь. Я тебя не выпущу, Алиса. Хоть возненавидь.
За дверью стало тихо. А потом — глухой, безнадёжный плач, от которого у Орлова подкосились ноги. Он опустился на стул в коридоре и просидел там всю ночь. У запертой двери. Сторожа единственную дочь от неё самой.
———
Лика не понимала, как хороший вечер обернулся кошмаром.
Три дня назад она познакомилась с ним на парковке. Стас. Улыбчивый, спокойный, помог собрать рассыпавшуюся сумку, потом кофе, потом ещё кофе на другой день. Он слушал её, смеялся её шуткам, ничего не требовал, не лез. Лика уже начала думать, что, может, повезло наконец, что бывают ещё нормальные, что не все мужики сволочи. Она даже Алисе про него написать хотела, да постеснялась: рано, сглазишь.
А этой ночью Стас позвонил сам не свой. Сказал, беда у него, примчится на минуту, только повидаться. Приехал. И не один.
Дальше начался тихий ужас.
Двое чужих встали у двери и молчали. А Стас, её улыбчивый Стас, сел напротив, и улыбки на нём больше не было. Осталось лицо, каких Лика прежде не видела вблизи. Ровное. Пустое.
— Звони подруге, — сказал он. — Орловой. Пиши, что беда. Что рвёшься к ней, а тебе одной страшно. Зови её сюда. Одну. Ну?
— Стас, ты чего… какая подруга… ты меня пугаешь…
— Звони. — Он не повысил голоса, и оттого стало во сто крат страшнее.
Она звонила. Писала. Плакала уже по-настоящему, не для Алисы — от ужаса, что подкатывал к горлу. Стас диктовал, что писать, и стоял над душой, и двое у двери всё молчали, и по этим двоим, по их спокойным, скучающим лицам Лика наконец поняла, во что вляпалась.
А когда Алиса спросила в трубке: «Кто рядом с тобой?» — Стас выдернул у неё телефон и оборвал звонок.
— Не идёт, — сказал один от двери. — Учуяла.
— Значит, берём эту. — Стас кивнул на Лику, не глядя на неё, как на вещь. — Раз подруга к ней не идёт, пусть придёт за ней. Хозяин сказал: к утру девка. Не ту привезём — так через эту.
И вот тогда Лика закричала.
Дальше было быстро и страшно. Дверь квартиры вынесло — люди Глеба, те, что стерегли подъезд, ворвались, поняв по возне и крику, что началось. В тесной прихожей завязалась драка, злая, без выстрелов сперва, кулаки и локти, свалка тел в узком коридоре. Глебовых было меньше. Ломовские этого ждали, их пригнали с запасом. Кого-то из Глебовых сбили с ног, кого-то оттеснили к стене. Лику, визжащую, бьющуюся, выволокли на лестницу и вниз, впихнули в чужую машину. Синюю её собственную бросили у подъезда.
Один из Глебовых, разбитый, с рассечённой бровью, дополз до телефона.
— Глеб. Опоздали. Их было вдвое больше, готовились. Лику увезли. Двоих ихних мы положили, одного взяли живым, а Лику увезли. Прости. Не удержали.
———
Машина Глеба влетела во двор Ликиного дома, когда всё уже кончилось.
Синяя Ликина стояла у подъезда с распахнутой дверцей и брошенной сумкой на сиденье. В подъезде пахло кровью и разгромом. Его человек с рассечённой бровью сидел на ступеньке, зажимая бок. Двое ломовских лежали, не поднимаясь. Третьего, взятого живым, уже вязали в углу.
Глеб оглядел всё это одним взглядом и понял цену своей тонкой работы.
Он переиграл Седого. Он загнал Лома. Он подвёл всё к тому, что враг сам грызёт врага. И на этой красивой доске он просмотрел одно: живую девчонку, которую сам же пустил на живца. Лику увезли, пока он ехал. Полчаса. Ему не хватило полчаса.
Он стоял в разгромленном подъезде. На него смотрели его же люди — те, кого он послал стеречь чужую девчонку, и кого за эту девчонку избили, порезали, расшвыряли по лестнице. А девчонку всё равно увезли. Тонкая задумка обернулась кровью на грязном полу и пустым местом там, где полчаса назад была живая Лика.
Год он твердил себе, что не хочет быть Молотом, что играет чисто. А чисто не вышло. Кровь пролилась всё равно, только не на его ладони, а на чужие. И, может, вся разница была только в этом: Молот бил сам, а он подставляет других и остаётся чистеньким.
Он отогнал эту мысль. Некогда. Потом. Сейчас — Лика.
Он присел на корточки перед взятым ломовским. Тот был молодой, испуганный, из мелких.
— Куда повезли, — сказал Глеб. Не спросил.
— Не знаю я… мамой клянусь, не знаю. Стас старший, он знает, а меня не посвящали, я на подхвате…
Глеб смотрел на него молча, и от этого молчания парень заговорил быстрее.
— Правда не знаю! Меня час назад подобрали, сказали: подсобишь девку взять, косарь твой. Я и не знал даже, чью берём…
— Знать не надо. Слушать надо. — Глеб не повышал голоса, и голос этот был страшнее любого крика. — Ты рядом стоял, когда Стасу приказ давали. Уши у тебя есть. Куда велено везти, к какому часу, кого ждать. Всё, что слышал. И не вздумай врать: я по глазам вижу, когда врут. Соврёшь — пожалеешь, что не с теми двумя лёг.
Парень сглотнул.
— На базу велено. На старую, за кольцом, где склады. Туда Стас и повезёт. А оттуда… оттуда к обеду. Валерка сказал Стасу: держи девку до утра, к одиннадцати выедете, чтоб к обеду быть у хозяина как штык. С подарком, говорит. Он всё повторял: с подарком приду, меня простят. Дёрганый был, злой.
Глеб выпрямился.
К одиннадцати они тронутся с базы. В одиннадцать Лом повезёт Лику к Седому, а через неё выторгует Алису. Как раз к той самой встрече, куда его зовут под нож. Явится не с пустыми руками, а с добычей, и Седой, глядишь, простит.
Значит, у Глеба есть время до обеда. Ночь и утро. Чтоб найти базу, вытащить Лику и не отдать Алису.
— В машину его, — велел он. — Аккуратно, живой нужен. И медика моему, бровь зашить.
Он вышел во двор, набрал зама.
— Лику увезли на старую складскую базу за кольцом. Поднимай всех. Найди мне точный адрес, подходы, сколько там людей. Тихо. Не лезть, пока я не скажу. Полезем все сразу.
Он сел в машину и по дороге планировал в голове штурм, как когда-то, в прошлой жизни, собирал налёты. Старая база за кольцом. Заброшенные склады, глухое место без чужих глаз. К утру там будут Лика, Стас с людьми и, если верить взятому, сам Лом. Лом от такой добычи не отойдёт, будет стеречь лично, до самого обеда. Значит, брать надо там. До полудня, до того, как Лом повезёт Лику к Седому. Одним ударом, разом, чтоб не успели ни спрятать её, ни тронуть.
Ему нужны были три вещи. Точный план базы. Люди, свои и орловские. И знать наверняка, когда Лом двинется, чтоб не влететь в пустые склады и не опоздать. Первое и второе он добудет к утру. А третье мог дать только один человек. Тот, к кому ходит ломовский.
Отец.
Зам перезвонил через двадцать минут.
— Нашёл базу. Старые склады «Метиза», за кольцевой, у заброшенной ветки. Три корпуса, жилой из них один, крайний. Свет горит только там. Людей у них, по прикидке, немного, шестеро-семеро, на большее у Лома сейчас рук нет, всех своих он к Седому бережёт. Одно плохо: подходы голые. Поле кругом, тихо не подберёшься, увидят издали.
— Значит, тихо не будем. — Глеб смотрел, как за стеклом сереет. — Собери мне к утру полтора десятка. Наших и орловских, кто покрепче. Машины, всё, что нужно для дела. Ставрина я подниму сам, он даст людей и не спросит зачем. Ждём одного: когда я скажу «пошли». А скажу я, когда буду знать наверняка, что Лом ещё там и Лику не тронули. Раньше нельзя, спугнём. Позже нельзя, увезут.
— А как ты узнаешь когда пора?
— Узнаю. — Про отца он объяснять не стал. — Готовь людей.
———
Той же ночью позвонил человек, что держал отца.
Всё в эту ночь звонило разом, будто кто-то дёрнул все нити сразу.
— Глеб. Плохо дело здесь. Ломовский, который к старику ходит, час назад заявился. Ночью, без денег. И не про тебя пытал на этот раз. Про самого старика. С кем видится, не следит ли кто за ним, не крутится ли рядом чужой. Прощупывал деда всерьёз, с пристрастием. У них там, видать, чистка пошла, всех своих трясут, вот и до старика докатились.
Глеб стоял посреди двора, и ночь давила со всех сторон.
— Отец что?
— Держался. Пьянь пьянью, дурак дураком, как ты учил. Ломовский вроде отстал, ушёл. Но, Глеб. Если у них наверху началась чистка всерьёз — старика проверят по-настоящему. А не выдержит проверки, ты сам знаешь, чем это кончается. Может, вытащить его сейчас? Оборвать всё, спрятать за город?
Мелькнула мысль: вытащить. Этой же ночью. Оборвать канал, увезти старика к матери, куда угодно, обезопасить.
И следом — холодный, молотовский расчёт. Рано. Он ещё нужен. Ломовский, который ходит к отцу, — из Валеркиных людей. А Валерка сейчас на старой базе, с Ликой. Всё, что услышит отец от ломовского в ближайшие часы, — это, может быть, последнее, что подскажет Глебу, куда и когда повезут Лику и что задумал Лом. Убрать отца сейчас — ослепнуть перед самым штурмом.
Он выбирал между отцом и Ликой. Между двумя людьми, которых сам же поставил под удар. И выбрал так, как выбрал бы Молот.
— Не трогай его пока, — сказал Глеб, и голос был ровный, чужой. — Ещё несколько часов. Только охрану удвой в тихую, чтоб старик не видел. И слушай в оба уха: всё, что ломовский обронит про базу за кольцом, про Валерку, про завтрашний обед, — мне немедленно. А если придут за отцом всерьёз или он сам запросится — вытаскивай в ту же секунду, меня не спрашивая.
— Понял.
Глеб дал отбой и постоял, глядя в темноту.
«Ещё несколько часов, — сказал он себе. — Вытащу его. Обязательно вытащу. Вот закончу с Ликой и вытащу.»
———
А Седой в эту ночь спал спокойно.
Он не знал ни про какой ночной налёт на подругу орловской девки. Он велел своим девку не трогать и был уверен, что его слушают. Про Валерку он знал одно: завтра к обеду тот придёт мириться, ничего не чуя, и завтра к обеду Валерки не станет. Тихо, по-домашнему, без шума на весь город.
Он лёг и уснул, как спит человек, у которого всё под контролем.
Он и не подозревал, что Валерка не придёт мириться. Что Валерка везёт на старую базу заложницу, чтоб выкупить ею свою жизнь, и явится завтра не с повинной, а с орловской девкой в руках — с той самой картой, которая бьёт все карты Седого разом. Не знал он и того, что всю эту партию, от первого акта, разыгрывает третий человек, которого Седой в упор не видит.
———
Лику держали в гулком холодном нутре бывшего склада, на стуле, посреди пустоты.
Руки не связали. Бежать всё равно было некуда. Стас сидел поодаль, курил, поглядывал в телефон. Те двое стояли у входа. Никто её не бил, не трогал.
Она уже наревелась. Теперь просто сидела, обхватив себя руками, и до неё медленно, страшно доходило, что всё это — из-за Алисы. Что её, Лику, взяли не за что-то, а вместо кого-то. Что три дня улыбок и кофе были работой. Что Стас подсел к ней на парковке не потому, что она приглянулась, а потому, что она — ключ к чужой запертой двери.
— Ты меня отпустишь? — спросила она в пустоту.
Стас не сразу поднял глаза.
— Придёт подруга — отпущу, — сказал он равнодушно. — Обменяемся, и иди на все четыре. Ты нам не нужна. Нам она нужна.
— Она не придёт. Ей нельзя, её муж не пустит.
— Придёт. — Стас снова уткнулся в телефон. — Вы, бабы, за подругу в огонь лезете. На том и стоим.
И Лика похолодела, поняв, что он прав. Что Алиса придёт. Что она сама, Лика, стала той приманкой, которой сейчас вытянут её лучшую подругу под нож. И сделать с этим ничего нельзя.
Она закрыла лицо руками и заплакала снова. Уже не от страха за себя.
———
К дому Орлова Глеб приехал перед рассветом.
Алиса не спала. Она сидела в гостиной, у холодного камина, закутавшись в плед, и лицо у неё было такое, что Глеб понял: она уже всё знает.
— Лику увезли, да? — сказала она, едва он вошёл. Не спросила. — Я по тебе вижу. Увезли.
Он не стал лгать.
— Увезли. Мои опоздали на полчаса. Но я знаю, где она, и я её вытащу. Сегодня же. Живой.
Алиса встала. Плед сполз с плеч.
— Из-за меня, — сказала она тихо. — Её взяли из-за меня. Хотели меня, а взяли её, потому что до меня не дотянулись. Она сейчас там, у этих, одна, потому что я не вышла. Потому что вы меня заперли.
— Ты всё сделала правильно. — Глеб шагнул к ней. — Если бы ты вышла, они взяли бы тебя, и Лику всё равно бы не отпустили. Было бы две беды вместо одной.
И тут зазвонил Алисин телефон.
Номер был Ликин.
Алиса схватила трубку раньше, чем Глеб успел остановить. Поднесла к уху.
— Лика?!
Голос Лики, задавленный, дрожащий, чужой от слёз:
— Алиска… прости меня… я не знала, я не хотела… они заставили…
И следом другой голос отобрал у неё трубку. Мужской, спокойный, ровный, тот самый Стас.
— Алиса Сергеевна. Слушайте один раз, повторять не буду. Подруга ваша у нас. Живая, целая. Пока. Хотите такой её и забрать — приезжайте сами. Одна. К полудню скажу куда. Без охраны, без мужа, без папиных людей. Приведёте хвост — не обессудьте, вернём вам подругу по частям. Меняем ее на вас. Думайте.
Гудки.
Алиса опустила телефон. Медленно подняла глаза на Глеба. И он увидел в этих глазах не страх. Он увидел то, что было страшнее любого страха, потому что с этим он не мог справиться ни охраной, ни стенами, ни всей своей тонкой работой.
Решимость.
— Я поеду, — сказала Алиса.
— Нет.
— Я поеду, Глеб. Это моя подруга. Её взяли вместо меня. Я не могу отсиживаться за замком, пока её режут на части.
— Они тебя и хотят, Алиса. В этом весь их расчёт. — Глеб говорил тихо, а внутри поднимался холод. — Поедешь — они получат и тебя, и Лику. Обеих. И тогда всё, что мы вытерпели, весь этот год, всё зря. Я вытащу Лику сам. Дай мне день.
— А если не успеешь? — Она смотрела прямо, и слёзы стояли в глазах, но голос не дрожал. — Если твой день кончится, а Лики уже… Ты сможешь с этим жить? Я — нет.
Глеб молчал.
Пришла Марина, встала рядом с дочерью, обняла за плечи. Ночью они кричали друг на друга из-за форточки, а теперь мать держала дочь так, будто та могла растаять между пальцев.
— Алиса, — сказал Глеб наконец. — Я не стану тебя запирать. Замками тебя не удержишь, я вижу. Я предложу тебе другое. Сделку.
Она вскинула глаза.
— У них срок до полудня. Значит, и у меня до полудня. Я знаю, где Лику держат. Дай мне это время. Я подниму всех, своих и отцовских, и я вытащу Лику из той дыры сам, силой, до того, как её повезут к Седому. Живой вытащу. Я это умею, ты знаешь, кем я был.
— А если не выйдет?
— Если к одиннадцати Лика будет всё ещё у них — тогда я сам отвезу тебя на этот обмен. Сам. И буду рядом, и придумаю, как выдернуть вас обеих. Но только если не выйдет по-моему. Дай мне эти несколько часов. Не кидайся под нож в первую же минуту.
Алиса смотрела на него долго. Слёзы высохли, остался прямой, взрослый, страшный взгляд, какого он у неё раньше не знал.
— До одиннадцати, — сказала она. — Ни минутой позже. В одиннадцать, если Лики не будет здесь, живой, рядом со мной, — я поеду на обмен, и ты меня не остановишь. Ни ты, ни папа, ни замки. Поклянись, что не соврёшь мне про время. Что не станешь тянуть нарочно, чтоб я пропустила срок.
— Клянусь, — сказал Глеб.
И это была самая тяжёлая клятва в его жизни. Он поклялся своими руками отвезти любимую женщину туда, где её ждали с ножом.
Он весь месяц двигал фигуры и переиграл всех. Седого. Лома. Он знал каждый ход наперёд, он был на шаг впереди всех на этой доске. И вот перед ним стояла та единственная, любящая, с которой он ничего сделать не мог. Готовая шагнуть под нож ради подруги, которую он же, Глеб, и подвёл под этот нож своей тонкой работой.
За окном светало. До одиннадцати оставалось несколько часов. И Глеб понимал, что эти несколько часов не про войну.
Они решат, останется ли у него после этой войны хоть что-то, ради чего он её вёл.
Следующая глава: