Глава 39
Статья вышла во вторник, к вечеру.
Глеб прочёл её один раз, как читают перед тем, как нажать кнопку. Полоса от Карева, крупный заголовок про теневые связи Балахонова, про кабинеты, про деньги, что текут мимо закона. А в середине была фотография. Балахонов на каком-то приёме, с бокалом, и рядом, вполоборота, пойманный в тот же кадр, Валерий Осин. Лом. Подпись: среди приближённых. Ни слова про Седого. Будто Седого и нет на свете.
Глеб отложил телефон.
Он знал, что один человек в этом городе, прочитав эту статью, не забудет до утра. И не заснёт.
Бомба заложена. Оставалось ждать, когда рванёт.
И в том, как он ждал, было что-то от прежнего Молота. Тот тоже любил вот так: подвести фитиль, отойти в сторону и смотреть, как чужими руками делается нужное. Без крови на своих ладонях. Чисто. Глеб поймал себя на этом и не стал отгонять. Некогда было. Война не ждала.
Он набрал своего человека, что был рядом с его отцом.
— Старик виделся с ломовским?
— Виделся. Сегодня утром. Сказал всё, как велено. Что Балахонов, мол, Валеркой доволен, наверх метит. Ломовский аж в лице переменился, дважды переспросил.
— Хорошо. Пусть отец больше про это ни слова. Один раз обронил и хватит. Дальше само.
Глеб убрал телефон. Два фитиля, один утром, другой к вечеру, и оба вели к одному человеку. К пятнице, максимум к субботе, этот человек начнёт принимать решения.
———
Карева он увидел на следующее утро.
Не в редакции, не в кафе. В машине, на глухой стоянке за рынком, куда журналист приехал один, оглядываясь на каждую тень.
Карев сел на заднее сиденье, захлопнул дверь. Руки у него подрагивали, но глаза горели тем особым огнём, что бывает у человека, сделавшего наконец то, чего он боялся полжизни.
— Вышла, — сказал он. — Вы видели? Вышла, Глеб Николаевич. Полгода они держали меня за горло, полгода материал лежал в столе, а сегодня его прочитал весь город. Балахонова трясёт, мне уже донесли. Впервые за годы его трясёт.
— Видел. Хорошая работа.
— Хорошая. — Карев нервно засмеялся. — Мне с шести утра звонят с чужих номеров и молчат в трубку. У подъезда с ночи стоит машина. Жену я к матери отправил, от греха подальше. — Он потёр лицо ладонью. — Но оно того стоило. Стоило, слышите? Я журналист. Я двадцать лет ради этой одной статьи журналистом и был.
Глеб смотрел на него и видел человека, который не понимает до конца, во что влез.
— Слушай меня, — сказал он. — С этой минуты за тобой ходят двое. Мои. Незаметно, но всегда. К матери твоей — тоже человека. Балахонов таких статей не прощает, и вся его злость теперь на тебе. Пока прощупывают, пугают. Но могут и черту перейти. Не геройствуй. Запахнет жареным — звони, вывезем из города в тот же час.
Карев помолчал. Потом посмотрел на Глеба прямо, и в глазах у него мелькнуло то, что он гнал от себя все эти дни.
— Один вопрос можно, Глеб Николаевич? — Он не стал ждать позволения. — Материал мой. Полгода мои, шкура моя. Но фото. Осин рядом с Балахоновым. Вы очень настаивали, чтоб пошло именно это фото и именно в этот вторник. Я всё думаю. Я Балахонова разоблачил этой статьей? Или я вам вашего Осина под нож подложил?
Глеб не отвёл глаз.
— И то, и другое, — сказал он. — Балахонова ты разоблачил. Всё, что там про него, — правда, твоя правда, и он за неё ответит, рано или поздно. А фото — да. Фото моё. Мне нужно было, чтоб один человек увидел рядом двоих и сделал вывод. Он его сделает. И это спасёт жизнь женщине, которую ты не знаешь. Я тебя использовал, Дмитрий. Не стану врать. Но ни одного слова неправды написать не заставил.
Карев долго молчал.
— Честно хоть, — сказал он наконец. — И на том спасибо. — Он взялся за ручку двери. — А знаете, я всё равно рад, что написал. Пусть даже вашими руками. Балахонов того стоит. — Он усмехнулся невесело. — Вы только своё дело до конца доведите. А то выйдет, что я шкурой рискнул, а он как сидел, так и сидит.
— Доведу, — сказал Глеб. — Может, не завтра. Но доведу.
Карев вышел, растворился между рыночными рядами.
Глеб смотрел ему вслед и думал, что вот ещё один. Ещё один человек, которого он подвинул на доске. Карев, отец, Лика. Все за дело, все ради того, чтоб выжила Алиса. И все — фигуры.
Та черта, о которой он думал по ночам, была уже где-то позади. Он просто не заметил, когда её перешёл.
———
Седой прочитал статью поздно вечером, в тишине, за остывшим чаем.
Он был не дурак, чтоб верить газете. Газета врёт через слово, а фотография не доказывает ничего: на приёме народу полно, встал рядом человек, щёлкнули, вот и весь сказ. Это он понимал.
И всё равно фотография не шла у него из головы.
Валерка. Рядом с Балахоновым. А его, Седого, в кадре нет вовсе. И утром ещё этот пьяный слушок с улицы, будто Балахонов Валеркой доволен и метит поднять повыше. Слушок этот ерунда, мало ли что мелют забулдыги у ларька. Но слушок и фотография легли рядом, в один день. А Седой не верил в совпадения. Он верил, что за совпадением всегда кто-то стоит, и всю жизнь искал этого кого-то раньше, чем тот находил его.
Он не станет спрашивать Валерку в лоб. В лоб он уже спросил, и Валерка соврал. Гладко соврал, а гладкая ложь хуже неумелой. Теперь он будет смотреть. Даст Валерке ниточку, маленькую, свою, и поглядит, не всплывёт ли она там, наверху, у Балахонова. Всплывёт, значит, Валерка туда ходит. Не всплывёт, значит, газета врёт, и тогда Седой поищет, кто эту газету надоумил.
Он позвал человека.
— Валерка сейчас где?
— По девке работает, как вы велели. Прощупывает ее окружение.
— Окружение, — повторил Седой. — Это хорошо, что окружение. А ты последи за ним самим. За Валеркой. Тихо. С кем видится, кому звонит, куда ездит помимо дела. Глаз не спускай. Мне спокойнее, когда я своих вижу насквозь.
Человек кивнул, вышел.
Седой остался один. Перевернул пустую чашку донышком кверху и долго смотрел на неё.
Валерка был при нём пятнадцать лет. Пёс, верный пёс, тупой и злой, каких Седой любил держать у ноги. Но всякий пёс однажды примеряется, не откусить ли руку, что его кормит. Седой это знал. Он и держался наверху так долго потому, что не верил ни одному псу до конца.
———
На третий день Глебу доложили: возле Лики появился человек.
Зам Артёма положил перед ним снимки. Мужчина лет тридцати пяти, обычный, незапоминающийся, из тех, кого через минуту не опишешь. На одном снимке он придерживал Лике дверь в кофейне. На другом сидел с ней за столиком. На третьем нёс её пакеты к синей машине.
— Позавчера будто случайно налетел на неё на парковке, — сказал зам. — Помог собрать рассыпанное, разговорились. Вчера уже кофе вместе пили. Сегодня до машины провожал. Быстро. Слишком быстро для случайного.
— Кто он?
— Пробили. Человек Осина. Лома. Мелкая сошка, раньше по долгам работал. А теперь вон, гляди, в ухажёры пошёл.
Глеб разложил снимки веером. Всё как он и думал. Седой ищет лазейку через друзей Алисы, а Лом уже нашёл, кого к этой лазейке подвести, и подвёл своего. Работает сам. Мимо Седого. Ровно то, что нужно.
— Убрать его? — спросил зам. — Или девку предупредить, чтоб гнала в шею?
Глеб не ответил сразу.
Убрать человека Лома было проще простого. Предупредить Лику ещё проще. Одно слово Алисе, Алиса скажет подруге, и та захлопнет перед чужим дверь. Лазейка закроется. Алиса в безопасности.
Но тогда он ослепнет. Потеряет ниточку, что ведёт в самое нутро вражьей возни, и Лом просто зайдёт с другой стороны, где Глеб уже не увидит. А главное, тогда не будет того, ради чего всё затевалось. Пусть Лом работает. Пусть роет глубже, наглее, у всех на виду. Чем глубже он зароется в этот круг мимо Седого, тем вернее Седой его на этом поймает.
— Не трогать, — сказал Глеб. — Ни его, ни Лику. Пусть всё идёт как идёт. Только глаз не сводить. Каждый шаг этого ухажёра — мне. И к Лике добавь ещё двоих, незаметно. Если он дёрнется к чему серьёзному — брать в ту же секунду. Но не раньше.
Зам помолчал.
— Глеб. Это ж подруга Алисы. Живой человек. Мы её сейчас на живца пускаем, а она и не знает.
— Знаю, — сказал Глеб.
И больше ничего не сказал.
Вечером позвонила Алиса.
— Глеб, я больше не могу в этих стенах. Честно, не могу.
— Потерпи ещё чуть-чуть. Скоро.
— Ты всё «скоро» да «скоро». — В трубке была не злость, а усталость. — Хоть бы вывез меня куда на час. В кафе. С Ликой. Она зовёт, говорит, посидим, я тебя развею. Что мне, с подругой кофе выпить уже нельзя?
Глеб на секунду прикрыл глаза.
— Пока нельзя. Лика пусть к тебе приезжает, сколько хочет. А ты из дома ни ногой. Обещай.
— Глеб…
— Обещай.
— Обещаю, — сказала она нехотя.
И он по голосу слышал, чего стоило ей это «обещаю» и надолго ли его хватит.
Он положил трубку и долго сидел в темноте. Лика звала Алису в кафе. Лика, к которой третий день липнет человек Лома. Он видел, как это делается, он сам так делал в другой жизни: не тащить жертву силой, а подвести к ней того, кому она доверяет, и пусть доверенный человек, ничего не подозревая, приведёт её куда надо. Лика приведёт Алису. Не со зла. От любви.
———
Артёма он застал на ногах.
Точнее, у окна палаты, держащимся за штатив капельницы. Бледный, осунувшийся, но стоящий. При виде Глеба он не сел, только усмехнулся.
— Врачи говорят, рано. А я говорю, залежался.
— Ляг, Артём.
— Лягу. Ты сперва расскажи. — Он всё же опустился на край койки, придерживая бок. — По лицу вижу, дело пошло.
Глеб рассказал. Про статью, про слушок через отца, про всё. Артём слушал, и на лице его проступало то, чего Глеб давно не видел: одобрение мастера.
— Красиво, — сказал он. — Ты его чужими руками режешь. Седой сам Лома и уберёт. — Он помолчал, и одобрение сползло. — А вот дальше слушай меня. Тут-то и начинается опасное.
— Говори.
— Ты Лома в угол загнал. Умно загнал, не поспоришь. Но ты пойми, что делает загнанный человек. — Артём смотрел тяжело. — Пока Лому было что терять, он играл тихо: подбирался к твоей Алисе через подругу, издалека, не спеша. А теперь ему терять нечего. Седой его завтра под нож отправит, и Лом это либо знает, либо чует нутром. И выход у него один: успеть взять Алису раньше, чем Седой возьмёт его. Понимаешь? Он больше не крадётся. Он бросается.
— Я это уже понял, — тихо сказал Глеб.
— Понял — хорошо. Тогда пойми и второе. — Артём подался вперёд, и лицо его свело болью в боку. — Я тут лежу. Первый раз за двадцать лет ты идёшь в самое пекло, а меня рядом нет. И это меня грызёт сильнее всего. Приставь к Алисе Костыля. Он один троих стоит. И не отпускай её от себя ни на шаг эти три дня. Ни в кафе, ни к подруге, никуда. Лом придёт за ней в ближайшие три дня, голову даю.
Глеб кивнул.
— Костыля отправил. С утра.
Артём откинулся на подушку, помолчал.
— Сколько ж ты народу в это впряг, — сказал он вдруг, глядя в потолок. — Меня подстрелили. Карев под Балахоновым ходит. Отец твой на два фронта пляшет. Лику на живца пустил. Алиса в четырёх стенах чахнет. Вся твоя жизнь сейчас, Глеб, — фигуры вокруг одной доски. — Он повернул голову. — Ты только не забудь, когда доиграешь, что это были живые люди. А то Молот — он ведь так и не вспомнил. До самого конца.
Глеб постоял.
— Не забуду, — сказал он.
— Иди уже. И себя береги, стратег.
———
Осин чувствовал, что земля под ним поехала, а с чего, и сам не понимал.
Сперва эта статья. Он увидел её, когда пацаны принесли газету, и обомлел: с какой стати он, Валерка Осин, торчит на первой полосе рядом с Балахоновым? Он Балахонова и видел-то раза три, издали. А тут: «среди приближённых». Кто подстроил? Зачем? Он ломал голову и не находил ответа.
Потом Седой. Седой стал смотреть на него не так. Дольше, молчаливее. Спросил в лоб про Балахонова, про игру за спиной. А Осин ни к какому Балахонову не бегал, вот те крест, не бегал! И Седой всё равно не поверил, по глазам было видно.
И слежку он за собой чуял. Не видел, а чуял звериным нутром: смотрят. Свои же смотрят. Седой приставил.
Осин заметался.
Он думал ночь напролёт и надумал одно. Спасёт его теперь только одно: если он принесёт Седому девку. Орловскую. Ту, за которой хозяин сам гонялся и обжёгся. Принесёт, и всё ему простится. И статья забудется, и слушки, и косые взгляды. Валерка снова станет нужен, снова сядет по правую руку. А не принесёт, спишут. Он таких списанных перевидал на своём веку. Знал, чем оно кончается.
И он надавил на своего человека.
— Хватит кофеи распивать, — сказал он ему по телефону, отойдя в подворотню. — Тяни её на дело. Пусть выманит подружку из-под охраны. В кафе, в салон, куда угодно, лишь бы за ворота, лишь бы без папашиных горилл. Дальше наше дело. Сроку тебе три дня. Понял? Три дня, а то мне самому крышка.
Он дал отбой и не заметил, как из машины через дорогу его сняли на камеру. Не Глебовы люди. Седого.
———
Человеку Седого хватило двух дней, чтоб узнать про Валерку всё.
Он пришёл к хозяину вечером, с фотографиями и с записанным.
— Ведёт свою игру, Седой. По орловской девке. Своего человека подвёл к её подруге, тот уже к самой подруге в доверие влез, кофеи, провожания, всё чин по чину. А сегодня Валерка ему в подворотне велел тянуть эту Лику на дело. Выманить девку из-под охраны. В три дня. Сам велел. Не от вашего имени. От своего.
Седой слушал молча, вертя в пальцах остывшую ложку.
— В три дня, — повторил он.
— Ещё сказал: «а то мне самому крышка». Боится. Спешит.
Седой поставил ложку.
Всё сошлось. Статья, где Валерка при Балахонове. Слушок, что Балахонов Валеркой доволен. И теперь Валерка сам, тайком, рвётся взять девку, за которой охотится хозяин. Не для хозяина рвётся. Для себя. Хочет принести добычу наверх, Балахонову, через голову Седого. Хочет сесть на его место.
Пятнадцать лет пёс лежал у ноги. И вот примерился.
Седой не почувствовал ни злости, ни обиды. Он это перерос давно. Пришла холодная ясность, та, что приходила к нему всегда, когда надо было убрать человека. Валерку надо убирать. Сразу, пока тот не привёл девку Балахонову и не стал при хозяине сильнее его самого.
— Значит, так, — сказал он тихо. — Девку пока не трогаем. Совсем. Все руки прочь от неё, слышишь? Прежде я другое дело закрою. Домашнее.
— Валерку?
— Валерку. — Седой встал. — Только по-умному. Не пулю в подворотне, это грубо и шумно. Позови его ко мне. Завтра. Скажи, хозяин зла не держит, помириться хочет, дело есть большое, доходное. Пусть придёт сам, на своих ногах, ничего не чуя. А там поговорим по душам.
Человек вышел выполнять. Седой подошёл к окну.
Он не любил убирать своих. Не из жалости. Из хозяйственности: свой человек денег стоит, годы уходят его вырастить. Но Валерка сам подписал себе всё, когда полез за девкой мимо хозяина. Седой только исполнит.
Он и не догадывался, что всю эту картину, статью, слушок, Валеркину панику, кто-то сложил для него нарочно, чтоб он вот сейчас, у окна, принял именно это решение и никакое другое.
———
Валерке передали в тот же вечер.
Пришёл человек от Седого, свойский, с улыбкой, и сказал: хозяин зла не держит. Понял, что погорячился, хочет по старой дружбе всё уладить. Дело, мол, есть большое, доходное, как раз для Валерки. Ждёт завтра, к обеду, у себя.
Осин слушал и улыбался в ответ, а внутри у него всё оледенело.
Он знал такие приглашения. Он сам когда-то такие разносил. «Хозяин мириться зовёт, приходи один». После такого людей не находили. Или находили, да не всех.
— Передай хозяину, приду, — сказал он, не переставая улыбаться.
Человек ушёл. Улыбка сползла с Валеркиного лица, как её и не было.
Идти нельзя. Пойдёшь — не выйдешь, это он понял всем своим уркаганским нутром. Но и не пойти нельзя: не явишься, объявят по своим, обложат, из-под земли достанут. Из капкана был один-единственный лаз.
Прийти к хозяину не с пустыми руками. Прийти с девкой. С орловской. Бросить её Седому под ноги: вот, взял, тебе принёс, я пёс твой верный, за что ж меня под нож? С такой добычей его не тронут. С такой добычей он снова в стае, снова нужен.
А значит, времени у него до завтрашнего обеда. Значит, девку надо брать сегодня. Этой ночью.
Он выхватил телефон, набрал своего человека при Лике.
— Отбой три дня. Всё поменялось. Мне девка нужна к утру. К утру, слышишь?! Звони своей Лике сейчас же, ночь на дворе — плевать. Придумай что хочешь: беда у тебя, слёзы, помощь позарез нужна. Чтоб подружка сорвалась к ней не думая. Выманивай Алису из дома. Хоть на край света вытащи. А там встретим.
Он дал отбой, дыша тяжело, как загнанный.
Капкан захлопывался, и Осин рванулся в единственную щель, не понимая, что и щель эту ему оставили нарочно.
———
Той же ночью позвонил человек, что держал отца.
— Глеб. Не нравится мне здесь ситуация. Ломовский, который к старику ходит, сегодня приходил дёрганый. Денег не принёс, а всё выспрашивал: с кем, мол, дед видится, не болтает ли лишнего, не приставлял ли кто к нему кого. Прощупывал. По-моему, у них там наверху всех подряд трясут, вот и до мелочи докатилось.
Глеб стоял с телефоном у тёмного окна.
— Отец что?
— Отбрехался. Пьяный дурак дураком, всё как ты учил. Ломовский вроде отстал. Но, Глеб. Если у них началась чистка, старика могут проверить всерьёз. А не выдержит проверки — сам знаешь, чем это кончается.
Глеб знал.
Мелькнула мысль вытащить отца этой же ночью. Оборвать канал, спрятать старика подальше, за город, к матери, куда угодно. Обезопасить. И тут же холодный, молотовский расчёт: рано. Канал ещё нужен. Пока Лом жив и мечется, отец, единственные глаза и уши Глеба внутри. Вытащишь сейчас — ослепнешь в самый решающий час.
— Не трогай его пока, — сказал Глеб. — Ещё пару дней. Только охрану удвой, в тихую, чтоб старик не видел. И если ломовский придёт не один или начнёт крутить всерьёз — вытаскивай в ту же минуту, меня не спрашивая.
— Понял.
Глеб дал отбой и постоял в темноте. Он опять сделал выбор как Молот. Опять поставил дело выше родного отца. Отец был пьянь, предатель, конченый человек — и всё-таки отец. И всё-таки Глеб только что оставил его на два дня под чужим взглядом ради двух дней слежки.
«Ещё пара дней, — сказал он себе. — Потом вытащу. Обязательно вытащу».
И сам не знал, верит он себе или нет.
———
Глебу доложили в тот же вечер, коротко: Валерку вызвал Седой. На завтра, к обеду. Мириться, дескать.
Глеб понял с полуслова. Седой поверил, что Лом ведёт свою игру, и решил его убрать. Всё, ради чего Глеб копал целый месяц, сбылось за неделю: враг сам грыз врага, и ни один Глебов человек не поднял руки.
Он должен был торжествовать. А торжества не было.
Потому что войну между Седым и Ломом он развязал, а куда кинется загнанный Лом, этого он еще до конца не понимал. Он сложил в голове чужой завтрашний день, как складывал всё, и картина вышла скверная.
Седой позвал Лома к обеду. А Лом не дурак. Лом сам когда-то разносил такие приглашения и цену им знает. Он поймёт, что зовут не мириться. И тогда ход у него один: не идти на поклон с пустыми руками, а явиться с добычей. С Алисой. Откупиться ею за свою жизнь. А раз обед назначен на завтра, значит, брать Алису Лом станет до обеда. Этой ночью. На рассвете.
Не три дня, как думал Глеб ещё утром. Одна ночь.
Седой велел своим девку не трогать. Но Осин Седому больше не свой. Осин теперь как крыса в углу, а крыса кидается не назад, на того, кто её загнал, а вперёд, на что ближе. Ближе всего к Осину была Лика. И через Лику — Алиса. Уже этой ночью.
Он переиграл всех. Двигал фигуры весь месяц и вывел их точно туда, куда хотел. И вот доигрался до того, что все они разом пошли в одну сторону, где была Алиса. Живая. Не фигура. И не знала, что именно она стоит на кону.
Он позвонил Орлову первым.
— Сергей. Слушай и не спорь. Эту ночь, особенно эту ночь, Алиса не выходит из дома ни при каких обстоятельствах. Никто её не выманит: ни звонком, ни слезами, ни бедой. Удвой людей на воротах сейчас же, до утра глаз не смыкать. И вот что главное. Если ночью позвонит Лика или кто от Лики, будет плакать, звать на помощь, кричать, что стряслась беда, — Алису из дома не выпускать. Это и есть ловушка. Пусть хоть на стену лезет. За ворота — нет.
— Лику? — Орлов помолчал. — Ты думаешь, через Лику зайдут?
— Я знаю, что через Лику. Не сама Лика, за Ликой чужой стоит, она и не догадывается. Объясню после. Сейчас просто сделай. Этой ночью.
— Сделаю. — В трубке была тяжёлая пауза. — Только я тебе вот что скажу, Глеб. Алиса на пределе. Сегодня с Мариной поругалась впервые в жизни, из-за какой-то ерунды, из-за форточки, которую не нужно открывать. Кричала, плакала, заперлась. Она этих стен больше не выносит.
— Знаю. Одну ночь, Сергей. К обеду завтра всё кончится, так или иначе. Продержи её взаперти эту ночь, даже если она тебя за это возненавидит. Лишь бы жива была.
— Продержу. — И по голосу слышно было, чего ему это стоит: держать под замком единственную дочь, которая рвётся на волю. — Кончай быстрее, Воронцов. Я не за стены боюсь. Я за то, что она их однажды сама перешагнёт.
Глеб дал отбой. И вот тогда набрал Алису.
Гудки шли долго. Потом голос, сонный, тёплый:
— Глеб? Ты чего на ночь глядя?
— Ничего. Хотел услышать. — Он помолчал. — Алиса. Что бы этой ночью ни случилось, кто бы ни позвал, — ты из дома ни ногой. До моего приезда. Дай слово.
— Странно, ты как чувствуешь. — Короткая пауза, шорох. — Мне Лика минут пять назад написала. Расстроенная вся. Пишет, беда у неё какая-то, поговорить надо позарез, просит приехать. Я хотела с утра к ней сорваться…
Глеб похолодел.
— Никуда ты не поедешь. Ни утром, ни сейчас, ни к Лике, ни к кому. Слышишь меня? Это не Ликина беда. Это тебя выманивают из дома. За Ликой стоят чужие люди, она сама того не знает. Дай слово, что не тронешься с места до моего приезда.
— Глеб, ты меня пугаешь.
— Дай слово.
— Даю. Никуда. — Голос у неё дрогнул, сон слетел. — Ты меня правда напугал.
— Прости. Так надо. Запрись, никому не открывай, и жди меня. Я буду утром.
Он дал отбой и сжал телефон в кулаке.
Ловушка уже захлопывалась. Лика, ничего не подозревая, уже писала подруге про выдуманную беду. Осин уже гнал своих людей в ночь. Седой уже точил нож на завтрашний обед. Все фигуры, которые Глеб весь месяц двигал на доске, разом пошли, и он больше не двигал ни одной. Он мог только успеть или не успеть.
Он держал в руках весь расклад, знал каждый ход наперёд, был на шаг впереди Седого и на шаг впереди Лома. Одного он не знал наверняка.
Доживёт ли Алисино «даю слово, никуда» до утра.
Следующая глава: