Глава 41
Ставрин приехал сам, без звонка, в пять утра.
Он вошёл в кабинет Орлова без стука, в дорожной куртке, с картой в планшете под мышкой, и Глеб понял по его лицу: этот человек уже воевал не раз, и это утро для него не первое такое.
— Сергей Викторович мне всё сказал, — начал Ставрин. — Людей я поднял, двенадцать своих, крепких, обученных. С твоими будет под тридцать. Машины на выезде. Осталось решить, когда идём.
— Не раньше, чем я буду знать точно, что Лом ещё там, — сказал Глеб.
— А когда ты это узнаешь?
Глеб не ответил. Про отца он не сказал Ставрину ни слова, и не собирался.
Ставрин смотрел на него ещё секунду, потом кивнул, будто прочитал ответ по молчанию и решил, что вопрос закрыт.
— Хорошо, — сказал он. — Я привык воевать с полными данными, но раз у тебя своя разведка, доверюсь.
Он вышел распорядиться о людях. Глеб остался один в кабинете, и телефон в его руке снова завибрировал.
— Ты чего трубку не берёшь, — сказал Артём, хрипло, сквозь боль. — Я третий раз звоню.
— Занят был. Лику увезли ночью, я тебе не успел сказать.
Молчание на линии было долгим и тяжёлым.
— Значит, всё-таки не удержали, — сказал Артём наконец. — Я так и знал. Слушай меня, стратег. Не вини себя сейчас, времени нет на это. Вина потом, дело сейчас. Знаешь, где база?
— Знаю. За кольцом, старые склады. Штурмуем на рассвете.
— Возьми с собой Гришу, моего, он в таких делах глазастее многих, я ему уже позвонил, ждёт твоей команды. — Артём задышал тяжелее, видно, приподнялся на койке. — И вот что. Раз уж дошло до штурма, значит, дошло до предела. Не жалей больше времени на красивые ходы. Бей прямо. Сейчас не до тонкости.
— Понял.
— И держись, — сказал Артём, и в его голосе, обычно ровном, прозвучало что-то похожее на страх. — Я тут лежу и грызу себя, что не рядом. Вернись целый. Слышишь? Целый.
Глеб дал отбой и на секунду прикрыл глаза. Столько лет Артём был для него скалой, о которую можно опереться в любую минуту. А теперь скала сама лежала на больничной койке и тряслась за него, и от этого мир казался чуть более хрупким, чем ещё месяц назад.
За окном светало неохотно, серо, без солнца. Дом Орлова гудел тихой, сдержанной суетой: люди у ворот, машины во дворе, редкие короткие переговоры по рации. Алиса не выходила из гостиной. Марина сидела рядом с ней, держала за руку, и обе молчали, потому что все слова были уже сказаны ночью.
Телефон у Глеба зазвонил в шесть.
— Плохо, Глеб. — Голос человека, что держал отца, был сорванный, торопливый. — Ломовский вернулся, не один. Троих привёл. Обыскали всё, вещи разбросали, деда на стул посадили и стали спрашивать заново, с самого начала. Кто заходил, кто звонил, с кем видится. Круче, чем в прошлый раз. Явно указание сверху пришло, у них чистка идёт всерьёз.
— Отец что?
— Держится. Пока держится. Но, Глеб, они его сейчас телефон смотрят, вещи перетряхивают. Найдут что не то — конец разговору.
Глеб стоял у окна кабинета, спиной к комнате, и в этом молчании прошло секунд десять, которые он потом не мог вспомнить.
— Я выезжаю, — сказал он. — Держи оборону, сколько можешь. Если начнётся всерьёз — вытаскивай его силой, плевать на прикрытие. Слышишь?
— Слышу.
Он дал отбой и обернулся. Ставрин смотрел на него молча, ждал.
— Собирай людей, — сказал Глеб. — Выступаем через час, план на ходу расскажу.
***
Отца в это утро мучили дольше, чем в прошлые разы.
Он сидел на своём привычном стуле, в своей привычной комнате, среди своих же вещей, разбросанных чужими руками по полу, и играл роль, которую играл уже год: старый пьяница, битый жизнью, ничего не соображающий, кроме той бутылки, что ему изредка подкидывали за откровенность.
— Ещё раз, — говорил ломовский, не тот, что ходил обычно, а другой, старший, злой с самого порога. — Кто последний раз приходил.
— Никто не приходил, — бормотал Николай, глядя в пол. — Кому ко мне приходить. Один живу. Пенсию принесут раз в месяц, вот и все гости.
— А звонки?
— Телефон мне вон Глеб когда-то подарил, чтоб не потерялся я. Звонит редко. Спросит, жив ли, и всё. Он занятой, сын-то, у него дела свои.
— Про какие дела он говорит?
— Про какие дела со мной говорить. — Николай усмехнулся, пьяно, разбито. — Со мной про бутылку говорят, и то не все.
Старший смотрел на него долго, тяжело, и в этом взгляде было то, чего Николай уже год боялся больше всего: не подозрение, а сомнение, готовое качнуться в любую сторону.
— У нас там чистка идёт, старик, — сказал он наконец. — Знаешь, что это такое? Это когда ищут, кто сливает. И знаешь что. Обычно находят.
Он поднялся, забрал со стола телефон Николая, покрутил его в руках.
— Заберу пока, — сказал он. — На проверку. Понадобится — вернём. А не понадобится...
Он не закончил фразу, и не нужно было.
Двое других тем временем перевернули комнату вверх дном: вытряхнули ящики, простучали стены, заглянули под матрас, будто искали не улику, а повод. Николай сидел на своём стуле и смотрел, как чужие руки разбрасывают его нищий скарб, и в груди у него шевелилось что-то, что он год назад считал давно умершим: обида хозяина за свой угол, каким бы жалким этот угол ни был.
— Аккуратнее там, — буркнул он, не поднимая головы. — Мне ж потом собирать.
— Соберёшь, — сказал старший, не оборачиваясь. — Если будет чем собирать.
Они ушли, оставив в квартире разгром и человека на стуле, который сидел неподвижно ещё долго после того, как за дверью стихли шаги. Единственный способ, которым Николай мог достать до сына, лежала теперь в чужом кармане.
Он поднялся, дошёл до окна, посмотрел вниз, на пустой двор. Там, за углом, среди прочих машин, стояла одна, в которой сидел человек Глеба, охрана, которую сам Николай никогда не видел в лицо и о которой не должен был знать. Он не знал точно, там ли она сейчас. Знал только одно: телефона больше нет, а значит, и связи нет, а значит, всё, что он ещё может успеть сделать этим утром, надо успеть без телефона.
Он оделся. Медленно, как одевается старый пьющий человек, у которого дрожат руки, хотя руки у него в эту минуту не дрожали вовсе.
Он подумал о Глебе, каким помнил его мальчишкой, до приюта, до всего. Тогда он, Николай, был ещё способен что-то дать сыну, кроме позора и пустой бутылки. Потом спился, потерялся, и Глеб вытащил его уже взрослым, битым, никаким, и не для того, чтобы вернуть отца, а для того, чтобы приспособить к делу. Николай знал это с самого начала и не обижался: он свою жизнь прожил так, что и на меньшее прав не имел. Год он был не отцом, а инструментом, каналом, через который текла чужая информация, и это было по-своему честно, честнее, чем притворяться отцом, которым он давно не был.
Но этим утром, когда телефон отняли, а руки чужих людей рвали на части его нищую комнату, он подумал вдруг, что хочет одного: успеть в последний раз быть полезным не по расчёту, а по-другому. Успеть сделать что-то не потому, что этого требует дело, а потому, что это нужно сыну, которого он подводил всю жизнь.
***
Штурмовая группа собралась на пустыре в километре от базы «Метиза», за низкой грядой кустарника, откуда были видны три силуэта складских корпусов на фоне серого утреннего неба.
Глеб разложил на капоте машины схему, начерченную от руки его замом по словам взятого ночью парня.
— Крайний корпус жилой, там держат Лику. — Он вёл пальцем по бумаге. — Свет там горит, значит, люди на месте. Два других — пустые склады, но может быть засада по краям, проверим сначала их. Заходим с двух сторон, тихо, насколько получится в чистом поле. Ставрин, твои — с левого фланга, вдоль насыпи. Мои — с правого.
— А если Лом там на месте? — спросил Ставрин.
— Тогда бери его живым, если возможно. Мёртвый он никому не нужен, а живой — это ещё один козырь на будущее. Но приоритет один: Лика. Живая, целая, вынесенная первой, до всего остального.
Люди слушали, кивали, проверяли снаряжение. Никакого оружия для стрельбы по живым Глеб не разрешил: только то, что могло остановить, оглушить, связать. Он твёрдо помнил одно правило этой ночи, важнее всех прочих расчётов: девчонку вынести живой и целой, а крови, если можно без неё обойтись, не проливать вовсе.
Гриша, тот самый человек Артёма, подошёл проверить укладку у своих, коротко доложил Глебу, что позиции ясны, и добавил тихо, только для него:
— Артём Игоревич просил передать: если что не по плану пойдёт, не геройствуй, отступи и перегруппируйся. Он сказал, ты это забываешь, когда тебя несет.
— Передай, что помню, — сказал Глеб.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Глеб? — Голос был чужой, торопливый, испуганный. — Это соседка Николая Дмитриевича, снизу. Извините, что бужу так рано, но у вас, я знаю, номер был на бумажке, он мне давал, на всякий случай...
— Что случилось.
— Он ко мне зашёл минуту назад, сказал: передай сыну, если позвонит или придёт кто. Сказал: скажи, увезли в одиннадцать, не позже. И ещё сказал что-то про Валерку, я не поняла толком, он торопился очень, руки у него тряслись. А потом ушёл, куда — не знаю. Я испугалась, вот звоню.
Глеб похолодел.
— В одиннадцать, — повторил он. — Точно в одиннадцать он сказал?
— Точно. Несколько раз повторил, будто боялся, что я забуду. И ещё, знаете, странно так на меня посмотрел, будто прощался. Мне не по себе от этого стало.
— Спасибо, — сказал Глеб. — Если он вернётся — держите его у себя, не отпускайте никуда. Я скоро буду.
Он дал отбой. Одиннадцать. Значит, отец узнал это раньше, чем его увели с телефоном, или узнал после, каким-то другим путём, и умудрился передать через соседку, единственный оставшийся у него канал.
Ставрин смотрел на него, ждал.
— Одиннадцать, — сказал Глеб. — Точно подтверждено. У нас есть время. Начинаем.
***
Штурм начался в семь утра, в сером свете, когда самая глухая ночная стража размякает и слабеет.
Люди Глеба и Ставрина пошли двумя цепочками, вдоль насыпи и от старой ветки, пригибаясь в редком кустарнике, насколько давало голое поле. Первый склад оказался пуст, как и второй. Настороженность, что копилась всю дорогу, не находила выхода, и это само по себе тревожило: слишком тихо для того места, где держат заложницу.
У третьего, жилого корпуса, у входа курили двое. Обычные, скучающие, не ждущие ничего в это раннее утро.
Их взяли одновременно, с двух сторон, без единого звука: подскочили из-за угла, зажали, свалили, стянули руки. Один из парней Ставрина коротко и деловито хлопнул одного из двоих по щеке, чтобы тот не терял сознание слишком глубоко. Им нужны были ответы, а не бесчувственные тела.
— Сколько внутри, — тихо спросил Глеб у одного, оглушённого, но в себе.
— Трое, — прохрипел тот. — Стас и двое. И девка.
Дверь корпуса поддалась с одного удара плечом. Внутри, в холодном свете единственной лампы, Стас вскинул голову от телефона, и на секунду в его лице отразилось не страх, а простая деловая злость человека, которого прервали на середине рутинной задачи. Он даже потянулся рукой к поясу, но подняться не успел: на него навалились сразу трое, свалили, прижали к бетонному полу.
— Лежи, — сказал один из группы Ставрина, коленом придавив ему спину. — Дёрнешься — хуже будет.
Двое других у входа схватились было за руки, но их скрутили с той же скоростью.
Лика сидела на своём стуле посреди пустого пространства, обхватив себя руками, и когда дверь с грохотом распахнулась, а по полу пронеслась свалка тел, она вскрикнула, зажмурилась, вжалась в спинку так, будто хотела провалиться сквозь неё.
— Лика! — Глеб подошёл к ней сам, опустился на одно колено, взял её за плечи. — Это свои. Всё кончилось. Мы тебя забираем.
Она открыла глаза, посмотрела на него так, будто не сразу поверила, что это не сон, потом разрыдалась в голос, обмякла, и Глеб подхватил её, помог встать, повёл к выходу, мимо связанных, мимо своих людей, что уже подтягивали пленных к машинам.
— Лома нет, — доложил один из группы. — Только эти трое, никого старше.
Значит, Лом ждал где-то в другом месте, ближе к обмену, и в жилой корпус в эту ночь не заезжал. Одной проблемой меньше.
Лику усадили в машину, укрыли пледом, дали воды. Она дрожала, но была цела, невредима, и это было единственное, что имело значение в эту минуту.
Глеб набрал номер дома Орлова.
— Алиса. Лика у нас. Живая, целая, испуганная, но целая. Едем к вам.
На том конце был долгий выдох, и потом всхлип, и потом голос, дрожащий от облегчения так же, как недавно дрожал от отчаяния:
— Слава богу. Слава богу, Глеб.
— До одиннадцати я успел, — сказал он. — Слово держу.
Он дал отбой и на секунду позволил себе то, чего не позволял всю ночь: постоял неподвижно, закрыв глаза, среди голого поля, среди своих людей, среди чужих пленных, и в груди у него разжалось что-то, что было стиснуто с той минуты, как он узнал про похищение.
Потом телефон зазвонил снова. Номер человека, что держал отца.
Глеб поднёс трубку к уху, и по одной этой тишине, что была на том конце перед первым словом, он понял всё, прежде чем услышал хоть звук.
***
— Глеб. — Голос был сухой, напряженный. — Николай Дмитриевич...
— Говори.
— Он ушёл от нас утром, без предупреждения, я не успел остановить. Соседка потом рассказала: он к ней заходил, что-то передавал тебе, а после пошёл не домой. Мы искали. Полчаса назад нашли его во дворе соседнего дома. Плохо, Глеб. Совсем плохо.
— Что значит плохо?
— Он не дышит. Врачи приехали, но было уже поздно. Похоже, ломовские его перехватили, когда он к соседке уже возвращался, — видать, заметили, что он не туда пошёл, куда велено, заподозрили что-то. Свидетелей нет, дом там глухой, двор без камер. Кто это сделал, я не знаю, врать не буду. Знаю только, что его нет.
Глеб стоял на голом пустыре, держа телефон, и мир вокруг него на секунду перестал существовать: ни поля, ни машин, ни своих людей, которые не смели подойти, увидев его лицо.
— Он передал слово в одиннадцать, — сказал Глеб тихо, будто себе, а не собеседнику. — Он знал, что рискует. Он всё равно передал.
— Глеб...
— Спасибо, что позвонил. Больше пока ничего не говори никому. Я приеду.
Он дал отбой. Постоял ещё, глядя в серое небо, где не было ни солнца, ни просвета, только плоский ровный свет наступившего утра.
Он весь месяц играл в чужую игру чужими руками и гордился тем, что его руки остаются чистыми. Он ошибался с самого начала. Руки не бывают чистыми, если ты расставляешь фигуры и смотришь, как они падают. Отец был пешкой, которую он сам поставил на доску год назад, тайно, ради победы, и фигура эта продержалась до последнего дня, а потом упала, потому что доска была не игрой.
Ставрин подошёл, остановился на два шага, не решаясь спросить. Глеб поднял на него глаза.
— Заканчивайте здесь, — сказал он. — Пленных ко мне, отдельно, я сам с ними разберусь позже. Лику домой, к Орловым, немедленно, пусть Алиса её увидит своими глазами. Мне нужно ехать.
— Куда?
— Туда, куда я опоздал.
***
Дом Орлова встретил Лику как встречают вернувшегося с того света.
Алиса выбежала во двор, не дожидаясь, пока машина остановится, и когда дверь открылась, обе бросились друг к другу и обнялись так, что ни одна не могла разжать руки первой. Марина стояла на крыльце, зажав рот ладонью. Орлов вышел за ней, серый, невыспавшийся, и впервые за эту ночь на его лице появилось что-то похожее на облегчение.
— Прости меня, — говорила Лика, не отпуская Алису. — Прости, я не хотела, они заставили, они мной как приманкой...
— Ты жива. — Алиса держала её крепко, будто боялась, что подруга исчезнет, если разжать руки. — Ты жива, и всё остальное неважно. Слышишь меня? Неважно.
Их увели в дом, Лику укутали, напоили горячим чаем, и Марина суетилась над обеими сразу, не зная, кого обнимать первой, а Орлов стоял в дверях и смотрел, и в глазах у него блестело то, чего он не позволял себе показывать ни разу за эти два месяца.
Только Алиса, отпустив наконец Лику, обернулась к двери и спросила у пустоты:
— А Глеб где?
Никто не знал ответа. Глеб был в эту минуту в другом дворе, в другой части города.
Он приехал, когда всё уже было закончено. Врачи стояли в стороне, ждали своих формальностей. Двое полицейских, вызванных кем-то из соседей, писали протокол о найденном на улице пожилом мужчине, судя по виду, в состоянии опьянения. Никто из них не знал, кто он такой на самом деле, и знать не должен был.
— Он ваш знакомый? — спросил один из полицейских, заметив, что Глеб задержался.
— Просто прохожий, — сказал Глеб. — Показалось, что знаю. Не он.
Он опустил простыню обратно, повернулся и ушёл к машине, не позволив себе оглянуться.
***
В машине он позвонил своему человеку.
— Организуй всё тихо, — сказал он. — Похороны, документы, всё, что нужно. Как для обычного одинокого пенсионера, без родни, без лишнего внимания. Я оплачу, но моё имя там не должно светиться, ни в каком качестве. Ты понял меня?
— Понял, Глеб.
— И вот что. Найди мне того, кто был старшим у него сегодня утром. Того, кто телефон забрал. Мне нужно его имя. Не сейчас, спешить не будем, но найди.
Он хотел уже дать отбой, но человек на том конце замешкался.
— Глеб, тут ещё одно, — сказал он. — Не с этим связанное, но раз уж говорим. С утра пришли новости с завода. Инспекция нагрянула, внеплановая, всё перевернули, две линии встали, документы изучают. Твои юристы уже там, но, говорят, дело серьёзное затевают. Совпадение по времени странное.
Глеб на секунду замер, и в этом замешательстве было не удивление, а холодное узнавание системы, к которой он сам принадлежал год назад.
— Не совпадение, — сказал он. — Седой бьёт по всем фронтам сразу, пока думает, что у него всё под контролем. Пусть юристы разбираются, документы у нас чистые, выдержим. Сейчас не до завода. Займусь, как разберусь здесь.
— Понял. Извини, что не вовремя.
— Ты правильно сделал, что сказал сразу. — Глеб потёр лицо ладонью. — Держи меня в курсе, но без паники. Один удар мы выдержим.
Он дал отбой и долго сидел в тишине салона, глядя перед собой на пустую дорогу.
Отец предал бы его, если бы у него был выбор попроще. Отец пил, ломался, боялся всю свою слабую жизнь. Но в последнее утро, зная, что телефон отняли, зная, что чистка идёт всерьёз и что его самого проверяют с пристрастием, он нашёл способ дойти до соседки и передать слово, которое спасло Лику до полудня. Это было последнее, что он мог сделать для сына, которого подводил всю жизнь до этого утра. И он это сделал.
Глеб не заплакал. Он не умел, разучился где-то по дороге между бандитским детством и этим утром.
Он поднёс руку к лицу, и рука у него, впервые за весь этот месяц расчётов и побед, чуть заметно дрогнула.
***
К дому Орлова он вернулся к обеду.
Лика к этому времени уже отогрелась, умылась, сидела в кресле, укутанная пледом, и Марина заставляла её пить второй бульон подряд. Увидев Глеба в дверях, Лика вскочила, подбежала, обхватила его руками так же крепко, как недавно обхватывала Алису.
— Спасибо, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я не знала, что ты можешь такое. Думала, ты просто муж подруги, бизнесмен. А ты меня вытащил из этого ада, как в кино.
— Не благодари, — сказал Глеб. — Тебя не должны были туда затягивать. Моя вина, что затянули.
— Ты не виноват, — сказала Лика твёрдо. — Виноват тот подонок, что мне на парковке улыбался. Не ты.
Он не стал спорить, хотя знал про свою вину больше, чем она могла представить. Лика отступила, и в этот момент Алиса, стоявшая позади, увидела наконец его лицо целиком.
Алиса встретила его в дверях. Она уже знала: по лицу, по тому, как он держал плечи, по тому, что за все эти часы он ни разу не улыбнулся победе, хотя победа была полной.
— Лика жива, — сказала она тихо, не спрашивая, утверждая. — Ты её вытащил.
— Вытащил, — сказал Глеб.
— А что с тобой?
Он не ответил сразу. Стоял в дверях чужого дома, который для него давно стал своим, и не находил слов, потому что слов для этого не было придумано.
— Отца больше нет, — сказал он наконец.
Алиса не спросила, как. Не спросила, почему. Она просто подошла и обняла его так, как час назад обнимала Лику, крепко, без единого слова утешения, потому что утешать такое было нечем.
Он стоял в ее объятьях, посреди чужой прихожей, и думал о том, что выиграл эту ночь целиком: Лика жива, Алиса цела, срок пройден без обмена, Лом просмотрел свою жертву, Седой ничего не подозревает. Он выиграл всё, что можно было выиграть.
И заплатил за эту победу жестокой ценой, какую действительно нельзя было вернуть назад.
Позже, когда Алиса увела его в тихую комнату, подальше от суеты и от Марины с Ликой, она села рядом на диван и взяла его обе руки в свои.
— Расскажи, — сказала она. — Не всё, если захочешь. Но хоть что-то. Каким он был, твой отец. Ты никогда мне толком не рассказывал.
Глеб долго молчал, глядя в окно.
— Слабым, — сказал он наконец. — Всю жизнь слабым. Пил, срывался, бросил меня, когда я был мальцом, я сам себя потом поднимал. Я его не любил. Считал, что не за что.
— А потом?
— А потом взял его себе, использовал, как вещь, как канал для получения информации. И он это знал, и не обижался, потому что понимал: другого шанса быть рядом со мной у него не было. — Голос у Глеба стал совсем тихим. — А сегодня утром он, зная, что рискует последним, что у него осталось, всё равно передал новость, которая спасла Лику. Не потому что я его заставил. Потому что сам захотел.
Алиса сжала его руку крепче.
— Значит, он тебя всё-таки любил, — сказала она. — По-своему, слишком поздно. Но любил.
Глеб не ответил. Он смотрел в окно, за которым спускался тихий, серый день, без солнца, без ветра, обычный день большого города, который не заметил, что этой ночью в нём не стало одного единственного, никому не известного старика, знавшего больше, чем должен был знать, и молчавшего об этом до самого последнего своего дня.