Глеб

Глава 1

Когда за отцом пришли, Глебу было десять.

Он запомнил не самих людей - тех, кто вошёл в квартиру в потёртых куртках и тяжёлых ботинках, - а звук. Сначала сильный удар в дверь, будто по ней стукнули не кулаком, а чем-то твёрдым. Потом второй. Потом голос в подъезде, грубый и чужой:

– Открывайте!

Глеб сидел на кухне, делал вид, что рисует в тетради танк. На самом деле он давно уже не рисовал, а просто водил карандашом по клеткам, слушая, как в комнате ругаются родители. Мать с утра ходила с каменным лицом. Отец курил. В квартире пахло табаком и картошкой с жареным луком.

– Коля, не открывай, - сказала мать шёпотом. Но Глеб услышал.

Отец хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда хотел показать, что ему плевать. Высокий, ещё крепкий мужчина с угловатым лицом и грубыми кистями, как у рабочего, он в тот момент показался Глебу особенно большим. Даже больше шкафа в прихожей. Только глаза у него бегали.

Стук повторился. Уже сильнее.

– Николай Воронцов! Открывайте!

Отец встал. Прежде чем выйти из кухни, он посмотрел на сына оценивающе, как будто проверял, не разревётся ли тот сейчас.

– Сиди тут, - сказал он.

Глеб ничего не ответил.

Мать вышла вслед за отцом. Глеб остался один на кухне и всё равно слышал, как щёлкнул замок, как дверь открылась, как в прихожую вошли люди. Голоса стали громче. Слова он разобрал не все, только куски:

– …постановление…

– …обыск…

– …в присутствии…

– …где вещи?..

Потом мать закричала:

– Тут ребёнок!

Глеб запомнил это хорошо. Для него слово "ребёнок" прозвучало унизительно. Словно это не он был, а какая-то лишняя вещь, мешающая всему происходящему.

Он слез со стула и подошёл к дверному косяку. Из кухни было видно половину прихожей - кусок зеркала, край вешалки, отцовское плечо. У зеркала стоял мужчина в сером пальто, листал бумаги. Рядом ещё двое уже открывали шкафы, двигали коробки, заглядывали под обувницу, будто знали наверняка, что в их маленькой двушке спрятаны сокровища.

Отец сначала держался. Говорил грубо, с вызовом:

– Да вы охренели, что ли? Я ж сказал: не моё это.

Но его уже не слушали.

Один из мужчин вынес из комнаты чёрную сумку. Второй достал из неё какие-то пачки, свёртки, металлические детали. Мать побледнела так, что губы у неё стали одного цвета с лицом.

– Коля… - только и сказала она.

Отец дёрнулся к сумке, но его тут же развернули лицом к стене. Глеб вздрогнул. Это была страшная картина. Большого, шумного, всегда сильного отца поставили к стене, как мальчишку.

– Руки за спину.

– Пошёл ты…

Один удар пришёлся в бок. Отец закашлялся и всё же завёл руки назад.

Мать рванулась к нему, но мужчина в сером пальто выставил локоть:

– Гражданка, не мешайте.

– Он ничего не делал! - крикнула она, и голос у неё сорвался.

Глеб вышел из кухни сам, хотя ему никто не разрешал. Никто даже не заметил, как он встал в проходе босыми ногами.

Отец повернул голову. Увидел его. На секунду его лицо стало растерянным. Глеб потом ещё много лет вспоминал эту секунду чаще, чем всё остальное. Потому что именно тогда он впервые понял: взрослые боятся. Даже такие, как его отец.

– Глеб, иди к себе, - сказал Николай уже без прежней наглости.

Но Глеб не пошёл.

Николаю надели наручники. Металл звякнул негромко. И почему-то именно этот звук показался мальчику самым ужасным. Не обыск. Не чужие люди в доме. Не плач матери. А это тихое "щёлк" у отцовских запястий.

Мать вцепилась в рукав пальто своего мужа.

– Куда вы его? Скажите хоть куда!

– В отделение. Дальше разберутся.

Отец вдруг дёрнул плечом, сбрасывая её руку, будто она мешала ему больше всех.

– Да хватит выть, Тань.

Но сам избегал смотреть ей в глаза.

Когда его выводили, в подъезде уже торчали соседи. Тётка с третьего этажа, у которой всегда пахло котлетами и духами, притворялась, что просто вышла вынести мусор. Старик из квартиры напротив стоял в майке под расстёгнутой рубахой и жадно пялился. На верхней площадке маячили двое подростков.

Глеб увидел их и понял: завтра в школе все будут знать.

Эта мысль ужасала его сильнее, чем арест отца.

Отец шагнул через порог, потом обернулся. Глебу хотелось, чтобы он сейчас что-то сказал. Что-нибудь сильное. Мужское. Такое, что потом можно будет помнить и держаться за это. Но Николай только дёрнул подбородком, будто хотел закурить, и бросил:

– За матерью смотри.

И ушёл.

Дверь закрылась. Мать тут же сползла по стене в прихожей и села прямо на пол. Закрыла рот ладонью и стала плакать так тихо, что у Глеба от этого внутри всё перевернулось.

Он смотрел на неё и не знал, что делать. Подойти? Обнять? Сказать что-то? Все эти вещи казались ему лишними в этот момент. У них не обнимались просто так. Не утешали длинными словами. Отец либо орал, либо молчал, мать вечно уставала и только иногда гладила его по голове, если он заболевал. А сейчас она сидела на полу маленькая, в выцветшем халате, и Глеб впервые увидел, какая она на самом деле худая.

Он подошёл к двери и повернул замок. Потом ещё цепочку накинул. Потом вернулся и молча поставил рядом с матерью табуретку из кухни, будто это могло хоть чем-то помочь.

Она подняла на него красные глаза, и в них было столько стыда, что он резко отвернулся.

– Мам… - выдавил он.

Она кивнула, будто поняла всё, что он не смог сказать.

– Иди поешь, Глебушка.

Он не пошёл.

В тот день он вообще больше ничего не ел.

———

Их двор был из тех, где новость распространялась быстрее ветра. К вечеру уже все знали. На следующий день - тем более.

Школа стояла через два квартала, старая, кирпичная, с облупившимися стенами и вечным запахом варёной капусты на первом этаже. Обычно Глеб шёл туда быстро, почти бегом, особенно зимой. Но в то утро он тянул время. Медленно завязывал шнурки. Долго искал пенал. Потом сказал матери, что болит живот.

Она стояла у плиты, мешала пустую гречку в кастрюле и даже не обернулась.

– Иди в школу.

По голосу он понял: у неё нет сил спорить.

Он пошёл.

Уже на лестнице его догнал Витька Лысый из соседнего подъезда, пацан на год старше, с маленькими злым глазами и вечной коркой под носом.

– Слышь, Глеб, - протянул он, подстраиваясь под шаг. - А батьку твоего правда мусора приняли?

Глеб сделал вид, что не услышал.

– Говорят, с ворованным взяли. Это правда?

Глеб остановился так резко, что Витька чуть не налетел на него.

– Ещё слово скажешь, зубы выбью.

Витька хмыкнул, но отступил на шаг. Глеб не был самым сильным во дворе, но дрался всегда до конца и с особой злостью, даже старшие это знали.

– Да ладно, чё ты, - сказал Витька. - Я просто спросил.

Глеб молча пошёл дальше.

В школе было хуже.

Двое из класса шептались и косились. Девчонки замолкли, когда он вошёл. Учительница математики, сухая женщина с перманентом, посмотрела на него особенно внимательно, будто он тоже уже был наполовину преступник. Только классная, Елена Сергеевна, подозвала его после второго урока и спросила тихо:

– Дома всё в порядке?

Глеб пожал плечами.

– Если нужно, можем поговорить.

– Не нужно.

Он хотел уйти, но она всё же добавила:

– Ты только в неприятности не лезь, хорошо?

И именно от этих слов ему захотелось что-нибудь разбить. Все вокруг будто заранее решили, кем он станет.

На большой перемене Витька с ещё двумя поджидал его за спортзалом. Не чтобы серьёзно избить - просто поиздеваться, проверить, не сломался ли он.

– Эй, сынок зэка, - сказал один.

Глеб кинулся первым.

Он не выбирал, куда бить. Бил в лицо, в горло, в живот, куда попадал. Его быстро повалили, кто-то ударил коленом по рёбрам, кто-то схватил за ворот, но он вцепился зубами в чужую руку так, что услышал вой. Когда их разнял физрук, у Глеба текла кровь из носа, была порвана рубашка и горели уши от унижения. Но у Витьки тоже была рассечена губа, а у второго пацана - прокушенная ладонь.

Дома мать смотрела на его синяк под глазом молча.

– Упал, - сказал он.

Она ничего не ответила. Только принесла мокрое полотенце и приложила к его лицу осторожно, будто боялась причинить ему боль.

Вечером, когда в квартире стало темно и тихо, она села за стол, положила перед собой какие-то бумажки, квитанции, старую тетрадь в клетку и долго что-то считала карандашом. Глеб сидел рядом, делал уроки. Он уже знал, что денег мало. Знал по тому, как мать стала резать хлеб тоньше. Как выключала свет в комнате, если там никто не сидит. Как откладывала в сторону его просьбу купить новые кроссовки.

– Мам, - спросил он, не поднимая глаз от тетради. - Его надолго?

Она перестала считать.

– Не знаю.

– А когда узнаешь?

– Скоро.

Ещё через минуту она сказала, будто проглатывая подбирая каждое слово:

– Глеб, ты только… ты только не будь как он.

Он медленно поднял голову.

Мать смотрела не на него, а на таблицу из цифр. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, сбитые пальцы. Женщина, которая и так всегда жила тяжело, вдруг должна была жить ещё тяжелее. Только теперь одна.

Глеб тогда не ответил. Потому что внутри у него родилось совсем другое обещание.

Не "не будь как он".

Нет.

Я никогда не буду таким бедным.

Никогда.

Чтобы кто-то вошёл в мой дом, рыскал по моим шкафам, а мать сидела на полу и плакала - больше такого не будет.

У меня всегда будут деньги. Любой ценой.

Он не произнёс это вслух. Но именно тогда, за облезлым кухонным столом, рядом с гречкой без масла и школьной тетрадью, десятилетний мальчишка дал себе клятву, которую потом выполнит.

———

Через месяц отца осудили.

Суда Глеб не видел. Его оставили дома у соседки, но он и без того знал итог заранее. Мать вернулась поздно вечером. Сняла сапоги, поставила сумку на табуретку и долго не проходила дальше прихожей. Потом всё же сказала:

– Четыре года.

И ушла в ванную.

Вода там лилась долго. Глеб сидел на диване и смотрел в стену. Четыре года в его детском представлении были почти вечностью. Ему было десять. Когда отец выйдет, будет уже четырнадцать. Почти взрослый. Это значило, что дальше всё теперь будет без него.

На следующий день мать пошла брать дополнительные смены в больнице. Домой стала приходить ещё позже. Иногда пахла хлоркой и лекарствами. По утрам вставала затемно. Иногда садилась на край кровати у окна и просто сидела минуту, набираясь сил подняться.

Глеб начал много времени проводить на улице.

Сначала потому, что дома было пусто и холодно. Потом потому, что на улице было проще не думать. Двор шумел, дрался, смеялся, матерился, жил по своим законам. Здесь не жалели. Здесь уважали не за отметки и не за аккуратную рубашку, а за то, как ты держишь удар и умеешь ли ответить.

Через дорогу от их дома стояли гаражи. За гаражами - пустырь с ржавыми трубами и сломанным бетонным кольцом. Там собирались пацаны постарше. Курили, играли в карты, иногда таскали с рынка ящики с фруктами, если удавалось отвлечь грузчиков. Глеб сначала просто смотрел издалека. Потом его заметили.

– Эй, мелкий, иди сюда, - крикнул однажды рыжий парень лет четырнадцати, которого все звали Шах.

Глеб подошёл.

– Ты Воронцова сын?

– Ну.

– Тот самый, которого закрыли?

– Ну.

Шах осклабился, сплюнул под ноги и вдруг хлопнул его по плечу.

– Значит, свой.

Это слово Глебу понравилось.

Свой.

Не сын арестанта, не бедняк, не жалкий мальчик в обносках. Свой.

Его начали брать на мелкие поручения. Сбегать за сигаретами. Посторожить. Передать записку. Подсказать, не идёт ли кто из взрослых. Ничего серьёзного. Но за это иногда давали мелочь, жвачку, бутылку лимонада, а главное - ощущение, что он не один.

Однажды Шах сунул ему в руку смятые двадцать рублей.

– Держи. За беготню.

Глеб посмотрел на деньги так, будто это была не бумажка, а пропуск куда-то дальше.

Двадцать рублей. Немного. Но это были его деньги.

Он купил домой белый хлеб и пакет молока. Мать удивлённо посмотрела:

– Откуда?

– Дядьке сумки помог донести.

Она хотела что-то спросить, но только кивнула.

В тот вечер они ели хлеб с молоком, и Глеб чувствовал внутри странное, горячее удовольствие. Не от еды. От того, что он смог. Пусть мелочь. Но смог принести в дом хоть что-то не по расписанию с зарплаты, а сам.

И это ощущение тоже запомнилось.

Оно было похоже на первый вкус власти.

———

Зима в их районе всегда была грязной. Сначала небо наливалось свинцом, потом лужи покрывались коркой, потом снег ложился на уже чёрную землю и через день становился серым. Подворотни пахли сыростью и мочой, подъезды - мокрой одеждой и старым супом.

Однажды вечером Глеб возвращался от гаражей и увидел у магазина мать. Она стояла у витрины, считала в ладони мелочь. Долго. Так долго, что продавщица за стеклом уже смотрела с раздражением. Наконец мать купила только пачку макарон и пачку самого дешёвого чая.

Глеб спрятался за углом, чтобы она его не заметила.

Он видел, как она шла домой, прижимая к боку тонкий пакет. Плечи у неё были ссутулены так, будто на них лежали не макароны, а мешки с цементом. И в тот момент мальчишеская клятва внутри него стала ещё крепче, ещё сильнее.

Он не хотел просто денег. Он хотел, чтобы больше никогда не зависеть ни от продавщиц, ни от соседских взглядов, ни от чужих решений, ни от жалкой мелочи в ладони.

Он ещё не знал, какими путями к этому пойдёт. Но уже чувствовал, что честно, медленно и правильно - это слишком долго. А жить униженным ему было невыносимо уже сейчас.

———

В конце зимы отец прислал первое письмо. Конверт был мятый, сероватый, с кривым адресом. Мать открывала его на кухне, Глеб стоял рядом.

Письмо было коротким. Николай писал, что жив-здоров, чтобы Татьяна передала сигареты через знакомого, если получится, и что Глеб должен слушаться мать и не распускать сопли. Внизу была размашистая подпись.

Ни одного слова "прости".

Ни одного - про то, что будет дальше.

Мать сложила письмо вдвое, потом ещё раз, будто хотела сделать его меньше. И вдруг сказала тихо:

– Господи, какой же ты дурак, Коля…

Глеб взял листок у неё из рук, перечитал, хотя всё уже услышал. И в тот момент что-то холодное окончательно улеглось в нём на своё место.

На отца он больше не рассчитывал.

Ни тогда, ни потом.

———

Весной его впервые серьёзно поймали на воровстве.

На шоколадке и батарейках из ларька возле рынка. Идея была Шаха. Тот отвлёк продавщицу разговором, а Глеб должен был быстро сунуть товар под куртку. Всё получилось бы, если бы у ларька не стоял участковый, зашедший купить сигареты.

– А ну стой, - сказал он, когда Глеб дёрнулся прочь.

Глеб побежал.

Он мчался через рынок, между ящиками с капустой, мимо бабок с семечками, мимо тележек, слыша за спиной крики. Сердце колотилось в горле, воздух резал грудь. Его почти схватили у выхода, но он нырнул под прилавок с одеждой, сорвал чью-то вешалку, вырвался, оцарапал ладони о металлическую сетку и всё же ушёл дворами.

Потом долго сидел в заброшенном подъезде на верхнем этаже, задыхаясь от бега и восторга.

Да, восторга.

Потому что вместе со страхом в нём кипело ещё и другое чувство: он рискнул, и мир на секунду наполнился адреналином.

Вечером Шах, узнав, что он ушёл, только усмехнулся:

– Ну ты зверёк. Молодец.

И протянул ему половину плитки шоколада, ради которой всё и затевалось.

Глеб взял. Откусил. Шоколад был тёплый, подтаявший, дешёвый. Но вкус победы он запомнил.

———

К десяти годам детство у Глеба закончилось.

Не в один день, конечно. Оно уходило постепенно: вместе с пустым холодильником, соседскими шёпотками, драками за школой, первыми украденными деньгами, взглядом матери над квитанциями. Но если бы потом кто-то спросил, где именно всё началось, он бы без ошибки вспомнил ту кухню, тот звон наручников и собственную клятву.

В тесной квартире с жёлтым светом лампы.

В тот момент, когда мальчик посмотрел на сломленную мать и понял, что мир делится не на добрых и злых, а на тех, кто может взять, и тех, у кого отнимут.

И он тогда уже выбрал, кем станет.

Следующая глава:

Другие интересные рассказы: