Глава 38
Глеб не стал ждать нового удара. Он решил ударить первым.
Он вернулся домой на рассвете и не лёг. Снял пальто, сел к окну, стал смотреть, как сереет. Ярость, что поднялась у операционной, когда Артёма увозили с распоротым боком, не улеглась. Она осталась в нём, холодная, на самом дне. Артём удержал его от звонка тем, старым, с больничной койки, чуть живой. «Не делай мою кровь напрасной».
Он не позвонил. И теперь думал не о том, кому набрать номер из прошлой жизни.
Думал о Седом.
На развязку вчера полез сам Седой. Сам, не Лом. Полез в лоб, среди дня, и обжёгся при всём городе. Глеб знал его повадки. Второй раз тем же способом такой человек не будет действовать. Гордый, терпеливый. Обжёгшись однажды, он сменит тактику. Пойдёт тихо. Туда, где не ждут.
А где не ждут, Глеб знал не хуже его.
Алису обложили охраной со всех сторон, дом Орлова стал крепостью. Но в любую крепость входит кто-то без звонка, потому что он давно свой. К Алисе входила Лика.
Лика Демидова. Давняя подруга, ближе некуда, своя в доме Орловых. Её на воротах не досматривали, ей махали рукой: заезжай. Если Седой ищет лазейку, то вот она. И Глеб увидел её раньше, чем Седой успел договорить это слово своим людям.
Нужно прикрыть Седому эту лазейку. И добить то, что он копал уже месяц. Не кулаком. Головой. Как велел Артём с больничной койки, чуть живой.
Целый год Глеб строил из Молота человека. Год держал зверя на цепи, отучал себя от старых привычек, от старых номеров, от старой лёгкости, с которой когда-то решал любые вопросы. Хватило одного распоротого бока, чтоб зверь встал во весь рост. Глеб чувствовал его за спиной всё это утро. И понимал одно: теперь важно не только переиграть Седого. Важно не стать ради этой победы тем, кем он был раньше.
———
Орлов приехал к десяти. Один, без Ставрина.
Это Глеб отметил сразу. Прежний Орлов без охраны не выходил и в собственный коридор, а теперь пришёл один, будто между ними уже нет прежней вражды.
— Как твой человек? — спросил он вместо «здравствуй».
— Выкарабкается. Дней десять в больнице, потом дома.
— Хорошо. — Орлов сел, положил телефон экраном вниз. — Вчера у больницы я сказал: бери всё моё. Люди, деньги, кто мне должен наверху. Я не в горячке сказал. Говори, что нужно.
Глеб смотрел на него через стол. Год назад этот человек не подал бы ему руки. А теперь сидел напротив и отдавал свою империю, потому что у них одна беда на двоих.
— Мне не нужны твои люди с автоматами, — сказал Глеб.
— Твоему человеку вчера вспороли бок. А тебе не нужны люди.
— Вчера мы дрались по их правилам. Стенка на стенку. — Глеб встал, прошёлся. — В стенке на стенку у Седого людей вдвое больше, и за ним те, до кого нам с тобой в открытую не дотянуться. Силой мы эту войну проиграем. Значит, силой воевать не будем.
— А как будем?
— Изнутри. — Глеб остановился. — Седой и Лом не в ладу друг с другом. Я весь последний месяц работал над тем, чтобы посеять между ними вражду. Осталось добить.
Орлов слушал не перебивая. Он был делец, и такой разговор был ему ближе любой драки. Он привык считать не патроны, а людей.
— Объясни.
— Седой ещё месяц назад велел Лому отойти. Когда Лом полез ко мне напрямую и переусердствовал. Отойди, сказал, не отсвечивай, дальше я сам. А Лом не отошёл. — Глеб говорил ровно, по делу. — Лом работает втихаря, за спиной у Седого. Хочет сам меня достать и притащить хозяину, чтоб вернуть себе вес. Я это знаю точно.
— Откуда знаешь?
Глеб помолчал.
— Есть у меня канал внутри. Надёжный. Через него я и знаю, что Лом ведёт свою игру мимо Седого. И Седой это уже чует. Последние недели прощупывает своего, не доверяет. Трещина пошла, Сергей. Мне осталось им помочь.
— И как ты это сделаешь?
— Над Седым стоит Балахонов. Ты сам это подтвердишь через своих, я тебя об этом попрошу. — Глеб сел напротив, положил руки на стол. — Такие, как Седой, войну сами не заводят. Им дают деньги и отмашку сверху. Балахонов даёт, Седой берёт, Лом на подхвате. А теперь представь: Седой поверил, что Лом уже бегает к Балахонову через его голову. Что метит на его место. Что его, Седого, хотят обойти и списать. Тогда он уберёт Лома сам. Своими руками. И мне не придётся класть за это ни одного своего человека.
Орлов усмехнулся. Невесело, но с уважением.
— Красиво на словах. А ты это ему в голову как вложишь? Он тебя на порог не пустит, записке твоей не поверит.
— Через то, что он прочитает сам. Без меня. Дмитрий Карев. Журналист. Полгода роет под Балахонова, его давят сверху, статью не пропускают. Если материал выйдет в нужный час, и в нём Балахонов и Лом окажутся на одном фото, а Седого там не будет вовсе, Седой прочитает и решит, что эти двое хотят оставить его не у дел. И начнёт рыть под своего всерьёз. А мой канал в это время шепнёт Лому, что хозяин копает. Лом занервничает. Дёрнется. И сделает ошибку. Мне только этого и надо.
Орлов помолчал. Потом положил ладони на стол.
— Один вопрос, — сказал он. — Чего он хочет на самом деле? Седой. Убить тебя ему не с руки, я вижу. Разорить пробовал и не добил. Так чего?
— Моё белый бизнес. Мясокомбинат, логистика, склады, всё, что я год отмывал добела. Ему нужна готовая машина для отмывания своих грязных денег, и чтоб бумаги при этом остались чистыми. Разорить меня глупо: разорённый я ему не нужен. Ему нужно, чтоб я сам, живой и при деле, подписал ему всё и отдал ключи.
— А чтоб ты подписал…
— А чтоб я подписал, у него должно быть то, дороже чего у меня нет. — Глеб посмотрел на Орлова. — Твоя дочь, Сергей. Вот чего он хочет по-настоящему. Не убить Алису. Взять. И держать. Тогда я подпишу что угодно, и ты подпишешь, и мы оба будем делать всё, что он велит, пока она у него. Он не мстит. Он торгуется. А Алиса — его цена.
Орлов сидел, и лицо его каменело.
— Тогда тем более, — сказал он глухо. — Кончай это, Воронцов. Как угодно.
Он повертел свой телефон, положил обратно. Считал в уме, как считал всю жизнь. За окном был серый день, без дождя, без солнца.
— Ты знаешь, что он в прошлом месяце сделал с моей сетью, — сказал наконец Орлов. Не спросил, сказал. — Семь гипермаркетов встало за одно утро. Распределительный центр парализовал. Магазины по всему городу без товара сидели, а товар в опечатанных камерах портился. Я это тридцать лет строил, с одного ларька. А он мне за одно утро показал, что может отнять всё, когда захочет. Я тогда впервые понял, что ты чувствовал весь этот год. Когда за твоё держатся, а ты не можешь прикрыть всё разом.
— Потому ты и здесь.
— Потому я и здесь. — Орлов посмотрел на него прямо. — Мне твой план нравится больше, чем стенка на стенку. Опасно, но нравится. Что от меня?
— Две вещи. Деньги на Карева и прикрытие, чтоб статью пропустили сверху и она вышла, когда я скажу. Твои связи это могут. И второе, главное: проверь через своих, точно ли за Седым стоит Балахонов. Наверняка. Ошибусь в этом — весь план сорвется, и мы подставимся тоже.
— К пятнице скажу про Балахонова точно. Карева держи наготове. — Орлов встал, застегнул пиджак. У двери обернулся. — Глеб. Алиса из дома не выйдет. Ворота, вход, у каждого окна человек, Марина при ней неотлучно.
— Знаю. Спасибо.
— Но ты её знаешь. Она не из тех, кто сидит и вышивает крестиком. — Орлов помедлил, держась за ручку. — Она с утра рвалась к твоему Артёму в больницу. Я не пустил. Долго я её не удержу. И ты не удержишь. Замки её удержат неделю. Дальше — только её характер, а он не про то, чтоб сидеть взаперти. Кончай с этим быстрее, Воронцов.
Дверь закрылась. Глеб остался с этой мыслью. Алису стерегут замки, охрана, крепкие стены. От неё самой её не устережёт ничто.
———
Отца Глеб держал теперь на съёмной квартире, на окраине, под защитой своих людей.
Забрал из ночлежки за Курским, отмыл, одел, приставил человека. И оставил при деле: пусть и дальше берёт у людей Лома деньги, встречается с ними, как раньше, а всё, что скажут и о чём спросят, несёт Глебу. Был их ухом возле сына — стал ухом сына возле них.
Николай встретил его выбритый, в чистой рубашке, но с той же дрожью в руках, которую не спрячешь. На столе стоял остывший чай, к которому старик не притронулся.
Глеб сел напротив, не снимая пальто. Смотрел на этого человека и не находил в нём того отца, огромного и страшного, которым он когда-то был. Время съело того отца до костей. Осталась дрожь в руках, слезящиеся глаза да заискивающая улыбка, с какой потерянные люди встречают всякого, у кого есть деньги или власть. У Глеба было и то, и другое. И отец улыбался ему так же, как улыбался людям Лома, когда те привозили конверт и бутылку. Это было хуже всего.
— Глебка. Сынок. — Он всегда так начинал. — Я всё делаю, как ты велел. Что ты сказал им говорить, то и говорю. А что они спрашивают, тебе несу. Видишь, я тебе теперь помощник. Я ж не совсем пропащий.
— Что спрашивали в этот раз?
Николай оживился, ему нравилось быть нужным.
— А вот что интересно. Раньше всё про тебя пытали. Где бываешь, во сколько, какой машиной, с кем. А в этот раз — нет. В этот раз про жену твою. Про Алису. — Он понизил голос, будто их могли услышать. — Про подружек её выспрашивали. С кем дружит, кто к ней ходит, к кому она сама бегает. Один всё допытывался: есть, мол, у неё близкая какая, чтоб не разлей вода? Я говорю, не знаю, я её и не видел толком. А он своё: вспоминай, дед, вспоминай, тебе же лучше будет.
Глеб слушал, не меняясь в лице. Он угадал верно. Седой уже искал лазейку.
— Кто спрашивал? Человек Лома или Седого?
— А кто ж их разберёт. — Николай пожал плечами. — Который деньги носит, ломовский, Валеркин. Но в этот раз он и сам будто не в своей тарелке был. Злой, дёрганый. Курил одну за одной, руки тряслись, как у меня. Обмолвился: хозяин, говорит, лютует, своих начал прощупывать, никому не верит, всех подряд трясёт. И меня, говорит, дёргает. А я, дескать, ему верой и правдой, а он на меня косо смотреть стал. Обидно человеку. Я так понял, Валерке этому нынче совсем несладко.
— Больше он ничего не говорил про хозяина?
— Говорил, да сумбурно. — Николай сморщил лоб, вспоминая. — Что надо, мол, поскорее дело сделать, пока хозяин совсем не осерчал. Что если он, Валерка, хозяину эту вашу девку на блюде принесёт, то всё и уляжется, и хозяин опять его приблизит. Вот про подружек и пытал. Хочет через подружку до девки добраться, вперёд хозяина. Выслужиться.
Глеб слушал и складывал это в одну картину. Всё сходилось. Лом в панике. Седой его прощупывает, Лом чует, что теряет вес, и рвётся сам добыть Алису, чтоб вернуть себе место. Через подругу. Через Лику. А Седой, не зная того, целит туда же. Оба не сговариваясь, обгоняя друг друга, искали одно и тоже, и не ведали, что помогают Глебу их развести.
Глеб кивнул. Двойная удача. Трещина пошла глубже, чем он думал, а заодно старик подтвердил, куда целит Седой. Всё сошлось в одном коротком разговоре в съёмной квартире, за остывшим чаем.
— Пап. — Глеб сказал это редкое слово, и старику каждый раз от него делалось не по себе. — Слушай меня внимательно. Если ломовский заметит, что ты играешь на две стороны, тебя не пожалеют. Для них ты никто. Расходный материал. Понимаешь, чем это кончится?
— Понимаю, сынок, понимаю. — Николай закивал часто-часто. — Я осторожно. Я тихонько.
— Не тихонько. Естественно. Пей при них, жалуйся на жизнь, проси ещё. Как всегда просил. Чтоб ни одна собака не подумала, что ты что-то соображаешь.
Николай засмеялся дребезжащим смехом, и в этом смехе было столько согласия с тем, каким его все считали, что Глебу стало муторно.
— Это я умею, — сказал старик. — Пить да жаловаться я всю жизнь умел. У матери спроси.
Глеб промолчал. Мать он спрашивать не станет. У Татьяны и без того сердце, а узнай она, что Глеб таскается к отцу, да ещё зачем, стало бы только хуже.
Он встал, чтоб уйти. Уже у двери его окликнули.
— Глебка. — Николай привстал, держась за стол. — Ты это… ты себя береги. Я знаю, я тебе никто, я всё понимаю. Всю жизнь тебе жизнь портил. Но ты один у меня. И у матери один. Ты этих не жалей, слышишь? Они тебя не пожалеют, я их знаю, я с такими весь свой век. Они за копейку удавят и не поморщатся. А ты не такой стал. Это хорошо, что не такой. Но их не жалей.
Глеб остановился. В мутных глазах старика впервые не было заискивания. Было что-то другое, из-под всего пропитого и потерянного, из самой глубины, куда даже водка не добралась.
— Знаю, — сказал Глеб. — А ты себя береги сам. Не пей лишнего. Мне нужно, чтоб ты соображал.
— Не буду. Ей-богу, не буду. — Николай перекрестился неловко, отвыкшей рукой.
Глеб знал цену этим клятвам. Но что-то тёплое, ненужное, некстати шевельнулось в груди, и он этот отцовский взгляд запомнил.
Он оставил старику денег сверх ломовских, велел человеку не спускать с него глаз и уехал.
И всю дорогу его не отпускало одно. Он опять двигал людьми, как фигурами. Даже отцом. Пусть отец того стоил сто раз. Но год назад он такого себе не позволял, потому что старался не быть Молотом. А теперь снова становился им — по чуть-чуть, по одной холодной мысли за раз.
———
В доме Орлова Глеб был к вечеру.
Алиса не находила себе места. Он увидел это сразу: она ходила от окна к окну, а за каждым окном стоял человек её отца. Она бросилась к нему, он обнял её, подержал, чувствуя, как её отпускает.
— Как Артём? — спросила она первым делом.
— Идёт на поправку. Скоро домой.
— Я хочу к нему. Он из-за меня там.
— Рано. Потерпи ещё.
— Я тут с ума схожу, Глеб. — Она отстранилась, посмотрела снизу вверх. — Стены, охрана, мама через каждый час с пледом. Я не больная. Я не могу так.
— Немного. Совсем немного осталось. Я тебе обещаю.
— Ты всё время так говоришь. — Она отвернулась к окну, за которым темнело. — А я каждую ночь вижу, как его на асфальт кладут. Закрою глаза — и вижу. Он же за меня, Глеб. Собой закрыл. А я даже спасибо не сказала, меня к нему не пускают. Сижу тут в тепле, а он там с трубками.
— Скажешь. Он поправляется. Дай срок.
Она вздохнула, уткнулась лбом ему в грудь.
— Хорошо хоть Лика днём заезжала, — сказала она глухо. — Час со мной просидела, растормошила. Она одна меня тут не жалеет, за это и люблю ее.
— Лика заезжала? Её пустили?
— Её всегда пускают, ты же знаешь. Своя. — Алиса подняла голову. — А что?
— Ничего. Хорошо, что заезжала.
Он погладил её по волосам, и лицо его осталось ровным, а внутри уже стучало то, что он не сказал вслух. Лика ходит сюда как к себе домой. Её на воротах не смотрят. А люди Седого вчера выспрашивали у его отца про близкую подругу Алисы. Две линии сошлись в одну точку, и в этой точке была Лика, которая ни сном ни духом.
Он посидел с Алисой ещё, поговорил про пустое, дождался, пока она успокоится. Потом вышел на воздух и набрал зама Артёма, того, кто держал теперь людей, пока Артём в больнице.
— Демидова Анжелика. Подруга Алисы. Дай ей двоих. Незаметно, чтоб она сама не знала. Круглые сутки. И каждого, кто к ней подойдёт, кто с ней на улице заговорит, — мне. С фотографией.
Он убрал телефон.
Теперь и Лика стала фигурой на его доске, которую он двигал, не спросив. Как отца. Ему это не нравилось. Но по другому в такой ситуации никак.
———
Артём в больнице выслушал всё, лёжа, экономя силы.
— Разлад между Седым и Ломом — верно. Отец — погано, но верно. Лику под колпак — верно. — Он поморщился, устраиваясь на подушке. — Ты всё делаешь головой. Молодец. Только одно тебе скажу.
— Что.
— Ты за два дня передвинул отца, Лику, Карева, Орлова. Всех разом, как фигуры на доске. — Артём смотрел прямо, без осуждения. — Это ты умеешь. Молот это умел лучше всех. Ты только за собой следи, Глеб. Голову включил — хорошо. Но сердце заодно не выключи. А то очнёшься однажды, а вокруг одни фигуры, и Алиса тоже фигура.
Глеб молчал.
— Я тебя двадцать лет знаю, — продолжал Артём тише. — Ты когда людьми двигал, тогда и был Молотом. Не потому, что бил. Потому, что всех за фигуры держал. Отца, женщину, тех, кто рядом. И жил один как перст. Ты от этого целый год уходил. Не вернись обратно за неделю.
— Я их спасаю, Артём.
— Молот тоже всех спасал. По-своему. — Артём слабо усмехнулся, и усмешка тут же сползла от боли в боку. — Ты помни, зачем воюешь. Не за дело. Не за то, чтоб Седого переиграть. За Алису. За отца непутёвого. За меня, дурака, что под нож полез. За живых. А переиграешь Седого и живых по дороге растеряешь — грош цена той победе.
Глеб постоял у койки.
— Всё под контролем, Артём.
— Смотри. — Артём прикрыл глаза. — И к отцу приставь кого понадёжней. Если Лом просечёт, что старик двойную игру ведет, то...
Он не договорил. Оба и так знали, чем такое кончается.
———
К пятнице Орлов позвонил сам.
— Проверил. Ты прав, — сказал он без предисловий. — За Седым стоит Балахонов. Наверняка. Деньги на войну идут оттуда, оттуда и отмашки. Мои люди подтвердили с двух сторон, независимо. Ошибки нет.
— Значит, работаем.
— Работаем. Карев готов. Материал у него лежит давно, крепкий, с фотографиями. Его остановили сверху полгода назад, а теперь сверху придавят тех, кто тормозил его, я это устроил. Скажешь час — статья выйдет.
Глеб постоял с телефоном у окна, глядя на серый двор внизу.
— Пусть выйдет во вторник, к вечеру. Балахонов и Лом в одной связке, крупно, на одном фото. Про Седого — ни слова, будто его и нет вовсе. Чтоб Седой, читая, себя в этой картинке не нашёл. Нашёл только своего человека рядом с хозяином, без себя.
— Понял. Во вторник.
Глеб убрал телефон. Первый рычаг привели в действие.
Второй он привёл в действие через человека, что держал отца. Велел передать: пусть Николай при следующей встрече обмолвится ломовскому, будто слышал краем уха, что Валерку наверху хвалят, что сам Балахонов им доволен и, может, скоро приблизит. Мелочь. Пустой стариковский трёп у ларька, за бутылку. Но такой, что доползёт до Седого и ляжет поверх статьи ровно тогда, когда тот будет искать, кому больше не верить.
Клин был вбит по самую шляпку. Оставалось ждать, когда дерево треснет.
———
Седой пил чай.
Крепкий, с ломтиком лимона, и Осин ходил перед ним из угла в угол, не находя, куда деть руки. Человек у двери молчал и ждал.
— Я ж говорил, — не выдержал Осин. — Говорил тебе: дай мне, по-моему сделаем. А ты сам полез на развязку, среди дня, и что вышло? Ушла девка. Твои упустили, не мои.
Седой поднял на него глаза. Медленно. Дольше, чем нужно.
— Мои упустили, — согласился он ровно. — Мой промах, Валера, не спорю. Полез в лоб, обжёгся. Бывает. — Он отпил чаю, поставил чашку на блюдце без звона. — Ты мне про другое скажи. Мне тут напели, что ты, пока я по девке работал, свою игру ведёшь. Мимо меня. Будто у тебя свой ход к Воронцову есть, о котором мне знать не положено. Правда это?
Осин запнулся. На долю секунды.
— Брехня, — сказал он. — Кто напел? Наврали тебе, Седой.
— Может, и наврали. — Седой смотрел не мигая. — Я потому и спрашиваю в лоб, что верить хочу. Мы с тобой сколько лет вместе, Валера. Обидно было бы узнать, что ты за моей спиной к Балахонову бегаешь. Весом обзаводишься, через мою голову. Обидно и глупо. Балахонов — это моё.
— Да не бегаю я никуда! — Осин побагровел. — Наговорили, а ты и уши развесил.
— Развесил, — мирно согласился Седой.
И убрал это внутрь, как убирал всё. Не поверил он до конца, это читалось по тому, как он потом смотрел на Осина, дольше положенного, и как молчал.
Осин сел наконец в угол, засопел, как обиженный бык. Он привык брать своё силой и не понимал этой игры в молчанку, этих долгих взглядов, чая с лимоном вместо дела. Ему хотелось действовать, а хозяин тянул, пил чай и смотрел.
Седой смотреть умел. В этом была вся его сила. Он никогда не спешил, никого не бил сгоряча, не орал. Он ждал, пока человек сам себя выдаст, сам оступится, сам придёт к нему с повинной или с пулей. Терпением он брал вернее, чем Осин силой, и оттого просидел наверху так долго, пока другие, кто помоложе да порезвее, уходили один за другим.
Потом Седой повернулся к человеку у двери.
— Что по подружкам девчонки?
— Нашли, Седой. Есть у неё подруга, ближе всех. Демидова Анжелика. Лика. Дружат давно, не разлей вода. В дом Орлова ходит запросто, каждый второй день, на своей машине, синяя, номер записали. Живёт одна. Работает, но неплотно, время у неё есть. На воротах её и не досматривают, узнают и машут: заезжай.
— Своя, — повторил Седой, и впервые за вечер в лице у него сдвинулось что-то к довольству. — Ходит без досмотра. Через день.
— Так взять её? — оживился из угла Осин.
— Тебе бы всё брать. — Седой поморщился, как от чужой глупости. — Брать грубо. Подругу не берут. С подругой знакомятся. Тихо, издалека, чтоб она сама не поняла, что знакомство не случайное. У всякого свое слабое место есть: долги, мужик непутёвый, обида, страх за кого. Найдётся и у этой. Через неё и войдём, а не в ворота, которые Воронцов день и ночь стережёт.
Он допил чай до дна, перевернул чашку донышком кверху, как делал всегда, когда решение принято и разговор окончен.
— Спешить не будем. Воронцов ждёт нового удара среди бела дня. Пусть ждёт, пусть людей на ней держит, пусть не спит. А мы войдём тихо, через подругу. И тогда, когда он решит, что отбился и можно выдохнуть.
Он поднялся, вышел, не оборачиваясь. В углу засопел Осин. Человек у двери спрятал блокнот и пошёл ставить людей на Демидову.
———
В ту ночь Глебу было спокойнее, чем во все предыдущие.
Он был на шаг впереди Седого. Впервые за всю войну.
И только одно не давало уснуть до конца. Он опять двигал живыми людьми, как когда-то. Отцом, который и сам на себя давно махнул рукой. Ликой, которая ни о чём не догадывалась. Он говорил себе, что иначе нельзя, что так он их и спасёт. Молот когда-то говорил себе слово в слово то же самое.
Он лежал в темноте и думал: где та черта, за которой «ради них» становится просто «Молот»?
И не находил её. Пока не находил.
Следующая глава: