Дорогие читатели, для всех пропустивших первую главу, даю ссылку. Начать читать можно здесь. Главы выходят ежедневно в семь утра по московскому времени.
- Фрося, вот ты где! А я всё выглядываю, не вижу тебя, думала, может домой ушла. – Валя Острикова нашла подружку за овином, окликнула. – Ну что, слышно хоть что-то? – спросила она.
Фрося сразу поняла, о чем речь, с Валей она всегда рада поговорить. В Ромашино у Фроси подруг нет, кроме Вали, все в родной деревне остались. А вот с Валей уже здесь сдружились.
- Ничего не слышно, как в воду канул. Участковый говорит, связывается по телефону, узнает, только нет ничего. Да наш участковый уже прячется от меня, каждый вечер его поджидаю.
- А чего прячется-то?
- Так сказать нечего, вот и прячется.
Валя покрепче повязала платок, запахнула кофту, потому что прохладно. – Лучше я скажу, чем другие, - начала она, - ты уж прости, что такую новость тебе принесла…
- Какую? – настороженно спросила Фрося.
- Игнат твой к Серафиме ходит, видели прошлой ночью.
- Прошлой ночью он в Кушнирах был, помочь там надо было.
- Это он тебе сказал?
- Он.
- Соврал значит.
- Почему же я должна верить тому, кто сказал, а не Игнату моему? Он мой муж, дети у нас, горе у нас общее.
- Фрося, убеждать не стану, но знать ты должна. Проверенное слово говорю, был он у Серафимы. Да и раньше заметила, как-то особенно смотрит на нее, уж не знаю, какая ниточка их связывает, но цепляется он глазами за нее… Фрося, ты уж приглядывай за ним, а то, не ровен час, распадется ваша семья.
- Не верю я. Сама увижу, тогда поверю.
Валя замолчала, не хотелось убеждать Фросю в обратном, но то, что Игнат к Серафиме заходил, в этом она уверена.
Фрося вернулась домой в сомнениях, верить или нет сказанному. Вспомнила, как последнее время почти не разговаривают с Игнатом, то он хмурится, чем-то недоволен, то она мыслями о сыне мается и думает, где он, с кем он, то дома их обоих нет, поговорить некогда. А если вместе, то разговор не получается, будто развела их беда по разные стороны.
Фрося стала наблюдать, как себя Игнат ведет, когда возвращается… а еще заметила, уж больно часто ездит в Кушниры. Деревня эта километрах в десяти от Ромашино, и не слышала Фрося, чтобы посылал председатель туда мужиков на помощь. Да и мужиков-то осталось, по пальцам пересчитать можно, самим помощь нужна. А еще заметила, домой придет Игнат, а сам будто не дома, словно мысли его где-то в другом месте. И вот тогда начала подозревать, что, и в самом деле, что-то не так с мужем.
- Говорят, ты к Серафиме Феклистовой захаживаешь, - сказала она как-то, причем сказала тихо, запросто, будто это что-то обыденное. Игнат даже бровью не повел, он поел только что, ложку в сторону отложил, чашку отодвинул.
- А еще чего говорят? – спросил он.
- Видели тебя… и не раз, вот что говорят. Да и мне сдается, какой-то ты другой… скажи, неужто правда?
- Правда. – Спокойно ответил Игнат.
- И это когда у нас такое горе, дитё наше милиция ищет и найти не может… - с укором начала говорить Фрося, но не успела закончить, Игнат стукнул ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула. Хорошо, что детей дома не было, перепугал бы.
- Ты еще меня упрекать будешь! Уж не ты ли сына оставила на чужих людей? А? Я сколь ждал, чтобы сын родился… и вот он, на руках наших был…. и нет его… И ты меня упрекаешь?
- Ты что, Игнат? Я уже сколь раз покаялась, каждый день себя казню, что выскочила на минуту…. А сам-то ты где был?
- А я билеты брал! Забыла? Из-за твоей глупой головы мы сына лишились. Все знают, что из-за тебя, и родители твои знают, и мать моя знает… но жалеют. Жалеют тебя, боятся словом обидеть…
- А ты значит не боишься?! – Закричала Фрося. – Ты за всех решил «отработать», высказать мне всё, будто и не было тебя там… Да ладно, высказать, так еще и к Серафиме на ночлег захаживаешь, а мне про Кушниры поёшь… да как же это всё вынести?
- А разве я виноват, что ты окаменела? Не помнишь разве, как отодвигалась от меня, отворачивалась, будто я чужой…
- Не могла я, может и сейчас не могу…
- Не можешь, тогда помалкивай, нечего меня упрекать, к кому я захаживал. Может я просто воды зашел попить, а кому-то показалось… - Он вышел из дома, широко распахнув дверь и потом с силой хлопнул ею.
Фрося опустилась на лавку, положила руки на стол и уронила на них голову, заплакав. Думала она, оправдываться станет, разуверит ее, скажет, неправда, не было такого, а он сразу признался, да еще ее же и обвинил.
Перестав плакать, задумалась, что же делать, дети же у них, да и самого Игната могут вот-вот призвать, не вечная же у него бронь.
***
Мухи белые кружат, как говорит обычно свекровь Матрена Архиповна, когда первый снег идет. И вот он уже в октябре напоминает, зима скоро. Колхозники изо всех сил трудятся в поле, на фермах, на заготовке дров. Теперь у них здесь тыл. Сибирь, хоть и суровый край, но кто к ней с добром, примет и обогреет. Уже первые эвакуированные появились в Ромашино, две семьи с детьми приехали. Фрося узнала, что на окраине у бабки Мазаихи поселилась одна семья, а другие у местной учительницы остановились. Так вот у тех и у других дети, один так совсем грудничок, Фрося как увидела, сердце зашлось, сразу про своего Ваню подумала, где же он, с кем он.
Участковый доложил, что все больницы проверили, везде спрашивали, где детки малые могут быть, нет никаких следов.
- А тетку ту, которая в цветном платке, ее нашли? – спрашивала Фрося.
- Ну какая тетка, как ее теперь найти… хотя, да, фигурирует она в протоколе, но пока никаких следов.
- Ну так известно же, какие поезда были в тот день, вот по тому пути и проверить все станции.
- Ефросинья Ивановна, вот как ты всё это видишь? Как все станции, все направления проверить, всех опросить? И так в газете описали, всем милиционерам информация передана. Как я понимаю, так сделали. Но, видишь ли, время какое, нынче по всей стране людей ищут, а тут младенец… Ну погоди, авось закончится это лихолетье, тогда может легче будет искать.
И всё это услышав, Фрося возвращалась домой опустошенная, будто вытряхнули из нее все силы.
***
- Ты что, Сима, будто худо тебе? – спросил Игнат при новой встрече.
- Не знаю, может за грех мой наказание, а может за любовь к тебе… тяжелая я, Игнатушка…
Игнат в растерянности тронул свою щеку, потерев ее, потом пригладил усы, снова посмотрел на Серафиму. – Неужто правда?
- Правда, Игнат, правда. Сама не знаю, как теперь быть… не надо тебе приходить ко мне, все люди уже косо на меня смотрят, да и твоя Ефросинья знает уже.
- А что мне люди? Ты мне главнее всех людей. – Он придвинулся к ней ближе, взял сильной рукой за плечи. - Ты главное, береги себя, Сима, а я рядом буду.
То, что у Серафимы будет ребенок, обрадовало Игната, ведь он за это время прикипел к ней. Потеря младенца на станции теперь как-то сгладилась, когда стал с Серафимой встречаться, а тут еще ее беременность. Одно его печалило: как с Ефросиньей теперь быть. Уйти ведь тоже сложно. И так мать теребит, намекает, что слухи ходят, будто схлестнулся с Серафимой Феклистовой. - Ты, Игнаша, никак голову потерял? Блудить вздумал при живой жене, меня позоришь, а у тебя ведь детушки…
- Я про детей не забыл, бросать их не собираюсь, но и ты, мать, не терзай мне душу, мое это дело.
- Как же твое? Как же это можно, как ты додумался? А Серафима-то о чем думала? Ну погоди, доберусь я до нее.
- Не смей, мать, не трогай ее, не виновата Серафима, моя во всем вина… хотя, в чем я виноват? Только в том, что полюбил Симу…
- Ты что, Игнат, какая любовь, когда семья у тебя? Чем тебе Фрося не угодила? Ты же сам ее выбрал!
- Не угодила, а уж чем, не спрашивай. Хотя скажу: не уберегла она нашего сына, моего единственного сына не уберегла.
- Казнить ее что ли за это? Вы же вместе были.
- Были вместе, но она мать, дите у нее на руках было. И всё, точка на этом! Не досаждай мне, устал я.
Разговор с матерью был, конечно, неприятный. Понял он, что Матрена всецело на стороне Ефросиньи, да это и неудивительно, расписаны они законно, дети растут.
Думал Игнат, с матерью переговорил и на том всё. Но вызвал его на разговор к себе председатель колхоза Кузьма Кузьмич Ничко.
Времени лишнего, конечно, ни у кого нет, но председатель уже про связь семейного Игната с вдовой Серафимой Феклистовой знал. Сначала воспринял как сплетню, а потом, оказалось, правда, разговоры нехорошие тянутся, и это в такое беспокойное время, когда в селе из взрослого населения в основном одни пожилые, женщины да подростки остались.
- Ты, Игнат, закругляйся со своими свиданьями, - сдержанно, но довольно строго сказал председатель, когда остались одни в красном уголке. Только что небольшое собрание закончилось, народ разошелся, а Кошелева председатель оставил. Игнат сразу понял, о чем речь, напряженным стал, не понравилось ему предложение.
- А это у меня не «свиданья», это у меня серьезно.
- Серьезно у тебя дома, там жена и дети, а всё остальное – разгильдяйство. Уж на кого-кого, а на тебя бы не подумал, да и Серафима хороша…
- Не тронь Серафиму! Чего она плохого сделала тебе?
- Мне ничего. А вот Ефросинья твоя ходит как тень. Мало того, дитё потеряли, так еще и ты ей горя добавил.
- А я значит железный? Мне значит не горе? Я может тоже, как вспомню, дышать не могу… Да меня, может, Серафима спасла, я жить начал… так что не трогай ее. И если уж я тебе как кость в горле, отправляй на фронт, чего меня держат, как телка на привязи? Все мужики уже ушли, а я тут сижу…
- Не я отправляю, поезжай в военкомат, просись на фронт, а я тут не распоряжаюсь, отправить тебя или нет.
- Да просился уже, не пускают.
- Ну а я тут причем? Мое дело план выполнять, да за порядком смотреть.
- Ладно, Кузьма Кузьмич, поговорили и будет. А со своей жизнью я как-нибудь сам разберусь.
Зима выдалась тяжелая. Известия приходили тягостные, труд был тяжким, да еще мужей и сыновей теряли, получая казенные письма.
Серафима уже давно не скрывала живот, а вот от разговоров уходила, ни с кем не откровенничала.
- Что же будет, дочка? Дите, хоть и в радость, но люди позором называют, от Игната ведь дите. – Говорила ей мать.
- А что будет? Уже случилось. Не всё же мне «пустой» ходить, я с мужем прожила, да так и осталась одна. А от Игната… получилось. Да и мил он мне, хоть и связан семьей.
- То-то и оно, что семья у него, негоже связываться, а ты связалась, вот так все и говорят, в семью влезла…
- А то, что Ефросинья на вокзале младенца оставила, про это не говорят? Забыли может? Может у Ефросиньи больше греха, чем у меня… Я бы свое дите не оставила, никогда бы не оставила.
- Не зарекайся, дочка, роди сначала… я, конечно, помогу, но мужа найти в это тяжелое времечко, не надейся.
Серафима не ответила, думала она о своем будущем ребёнке и об Игнате. Понимала, что вряд ли уйдет из семьи, да и не дадут ему. Вон и мать его Матрена Архиповна осуждающе на Симу смотрит, председатель колхоза тоже осуждает, вызывал к себе Игната, да и другие не одобряют. Но что же делать, если все случилось? Назад дороги нет.
***
Игнат и Фрося жили как чужие, даже старшая Лиля понимала, между родителями что-то не так. Девочка в первый класс пошла, так ей выпало – в сорок первом году в первый класс пойти. Была она тихой и самостоятельной, лицом больше на мать походила. Как говорила бабушка Матрена Архиповна, с Лилей никаких хлопот, сама поест, сестру накормит, посуду приберет, уроки делает.
А вот младшая Фая, еще та егоза, любит крутиться возле родители, а все чаще рядом с отцом. Только придет Игнат с работы, Фая улучит момент, когда отец сядет на сундук, что у двери стоит, сапоги снять, подбежит и на ногу к нему: - Покатай, тятя на коняшке, - просит она.
И как тут откажешь, поднимает ногу, сколь сил есть, а дочка смеется, держится ручонками за его сильные руки и качается.
- Ну все, устал тятька, да и тебе спать пора, - скажет ей Игнат, опустив ногу. – Хватит, накаталась.
- А завтра покатаешь?
- Покатаю.
Тут уже Фрося ее зовет, спать укладывает, накрывает одеялом, в избе уже прохладно, а к утру совсем выстудит, зима во всю командует.
- Ну, а у тебя чего? – спросил он старшую дочь.
- Анна Михайловна хвалила меня, сказал, молодец, - ответила Лиля. Но в голосе никакого хвастовства, просто передала слова учительницы.
- Ну раз так говорит, значит молодец, учись, давай, лишним не будет.
Фрося молча слушала разговор мужа с дочерью, а у самой внутри больно было, зная, к кому ходит Игнат.
И ведь на днях видела Серафиму, живот ее наметившийся заметила, жар прильнул к лицу Фроси от гнева, не было сил поздороваться, даже при людях не стала скрывать, что не желает здороваться, только взглянула и прошла мимо.
- Что же ты, так и будешь на два дома жить? – спросила она, когда дети улеглись. Вот в такие моменты, перед тем как лечь спать и можно было словом перекинуться, а больше и некогда, дома их не бывает.
Игнат молча ел, не отвечая.
- Ну что молчишь? Как дальше-то быть? Про Ваню не спрашиваешь ничего… забыл что ли уже?
- Не забыл. Знаю я всё, виделся с участковым, вчера по нашему делу в город звонил…
- Ну значит знаешь, что нашли ту женщину…
- Знаю. Хоть и говорит Петр Максимыч, будто нет на ней вины, а все равно бы упрятал ее за решётку… раз обещала приглядеть, значит надо было тебя дождаться.
- Я тоже говорила с участковым, - сказала Фрося.
Игнат усмехнулся. – Это как же получается, мы, значит, каждый по себе с участковым беседы ведем, хотя ребенок общий.
- Так ведь нет у нас с тобой теперь общего разговора, как чужие живем… Это ладно. Я одно не поняла, зачем она ушла так скоро, обещала ведь присмотреть.
- Ну я теперь так понял: кто-то из своих ей сказал, что состав подадут скоро, вот она и торопилась. А дите, говорит, так и осталось, думала, скоро и ты подойдешь, говорит, люди кругом, чего сделается… Нет, я бы все равно ее наказал.
- Плохо всё это, - устало сказала Фрося, - так хоть на эту женщину надежда была, а теперь, получается, всё еще хуже, никаких следов…. Значит еще кто-то был, кто Ваню забрал… Зачем? Разве не видно, что не брошен ребенок…
Игнат встрепенулся. – А может как раз наоборот, подумали, бросили младенца… а? может такое быть?
- Но почему же тогда не откликаются? Уж везде написали про нашего Ваню, а никто и не откликнулся.
Игнат молчал, опустив голову. Фрося снова вернулась к разговору о их совместной жизни. – Ну так ты мне скажи, как дальше быть?
- Ааа, ты всё о том… а как быть? На фронт меня забирают, сняли бронь.
Внутренний крик раздался у Фроси, где-то внутри будто кричал кто-то от этого известия.
- Ухожу на фронт из дома, отсюда ухожу, писать буду, ну и вы тут пишите… а дальше, не знаю, буду жив, так там видно будет, как дальше. – Он посмотрел на жену. – Если уж по правде, да если бы не фронт, ушел бы я от тебя, Фрося… да некогда всё это затевать, другое у меня нынче дело.
- Быстро же ты переметнулся, - усмехнувшись, сказала Фрося. – Только случилась беда, так сразу и обвинил меня, а сам к Серафиме, будто и не было наших лет, что жили вместе. Дети как? Дочки на тебя только и смотрят, особенно младшая, только и поджидает тебя.
- Дети мои, я от них никуда. Ладно, Фрося, спать надо ложиться, ты завтра собери там чего надо, на передовую все-таки везут, а не на танцы. И раз уж дома я, то и уходить буду из дома. Больше ничего загадывать не хочу.
***
Провожали Игната и еще двоих сельчан всем селом. Было холодно, да еще ветер поднялся, и лицо от этого морозного ветра будто обжигало. Фрося закутала девчонок потеплее, хотя вообще не хотела брать с собой, но сами выпросились.
Дед Григорий Лукич теперь в конюхах, вот он и прикатил на санях, чтоб доставить мужиков в райцентр, а там уже все остальные будут, там и военком будет. Заберут их и дальше повезут.
Люди стояли кружком, женщины вытирали глаза. Фрося смотрела на мужа и думала, что все еще может измениться. Вот вернется Игнат и заживут они по-новому, к тому времени, может Ваня найдется.
Уже в сани садиться надо, Игнат расцеловал дочек, потом неловко обнял Фросю. – Ну, береги детей, - только и сказал ей.
И когда отошел от нее, увидела, она, что стоит в стороне Серафима. Светлый полушалок подчеркивал ее красивые черты лица. Смотрела она только на Игната. И он на нее посмотрел…и поняла Фрося, попрощались они заранее, всё у них слажено давно. И захотелось Фросе кричать на всю улицу от безысходности, да люди кругом и дети рядом.