Глава 3
Подкидыш
Отец ушёл, когда ей было двенадцать. Не к другой женщине, не в другой город. Просто вышел за сигаретами в январе 2020 года и не вернулся. Потом узнали: уехал на заработки куда-то на север. Звонил один раз, через полгода. Сказал: «Денег вышлю». Не выслал.
Мать после этого начала пить. Не сразу, не в один день. Сначала по праздникам, потом по выходным, потом каждый вечер. К 2022 году Люба Кириллова пила каждый день и почти не выходила из дома.
Настя справлялась сама. Ходила в школу, готовила, убирала. Получала пенсию матери, покупала продукты. Огород тянула в одиночку: картошка, морковь, капуста. Без этого зимой было бы голодно.
В шестнадцать встретила парня. Приезжий, из города, работал на ферме за соседним селом. Красивый, весёлый, с гитарой. Классика, от которой не спасает ни ум, ни осторожность.
– Он сказал, что любит. Я поверила. Дура.
– Ты не дура, – сказала Галина. – Тебе было шестнадцать.
– Когда я сказала про беременность, он уволился с фермы и уехал. За одну ночь. Даже номер телефона сменил.
Галина сжала кулак под столом. Но лицо оставалось спокойным.
– Матери сказала?
– В мае, когда живот уже не спрячешь. Она посмотрела на меня и сказала: «Тебе-то зачем это?» И пошла спать. Вот и весь разговор.
На следующий день Настя собрала сумку и ушла. Жила в заброшенной школе. Ела, что находила: ягоды в лесу, хлеб из магазина, когда оставались деньги с материной пенсии, которую она успела забрать.
Родила в ночь на двадцать третье августа. Одна, на матрасе, в кабинете биологии. Резала пуповину канцелярскими ножницами, прокалёнными на зажигалке. Обрабатывала перекисью.
– Я думала, умру, – сказала Настя. – Было так больно, что я кусала подушку. А потом она закричала. И боль прошла. Как будто кто-то выключил.
Три дня она пролежала с дочкой. Кормила грудью, но молока почти не было. На третью ночь поняла: ребёнок слабеет. Нужна помощь. Нужна еда, тепло, взрослый человек.
И тогда она вспомнила дом на краю Верхних Гаёв. С цветами, с козой, с яблоней у забора. Дом, в который она забегала девчонкой. Дом, где пахло пирогами и чистым бельём.
– Я подумала: если эта женщина кричит на воров яблок, значит, ей не всё равно. Значит, она заметит. Значит, не пройдёт мимо.
Галина отвернулась к окну. Глаза защипало.
Дни шли. Настя оставалась. Девочку назвали Василисой, просто потому что Галине нравилось это имя, а Настя согласилась, потому что у неё не было сил спорить.
Василиса росла. Набирала вес, розовела, начинала улыбаться. Молоко козье чередовали со смесью, которую привезла Тамара из района. Кошка по-прежнему спала рядом с кроваткой, как часовой.
Настя отъедалась и оживала. Помогала по дому: мыла полы, чистила картошку, выводила козу на лужок. Молчала много, но постепенно оттаивала. Иногда вечерами сидела на крыльце рядом с Галиной и слушала, как та рассказывала про Виктора, про своих детей, про жизнь.
– Ваш Славик где сейчас? – спросила однажды.
– В Новосибирске. Инженер. Жена, двое детей. Звонит по воскресеньям.
– А Наташа?
– В Питере. Учительница. Не замужем. Звонит, когда вспоминает.
Настя помолчала.
– Вы скучаете?
– Каждый день.
Это было правдой. Но сейчас, с Настей и Василисой в доме, скучать стало некогда. Тишина, которая раньше заполняла комнаты как вода, отступила. Вместо неё появились звуки: плач, смех, стук посуды, тихий разговор.
Но Галина понимала: так не может длиться вечно. Настя несовершеннолетняя. Ребёнок не зарегистрирован. Документов у девочки нет. Рано или поздно кто-то узнает, приедут из района, начнутся вопросы.
И она позвонила.
Не в полицию. Не в опеку. Она позвонила Наташке в Питер.
– Мам, ты серьёзно? – голос дочери звенел в трубке. – Ты приютила несовершеннолетнюю с ребёнком и три недели молчала?
– Я не молчала. Я тебе звоню.
– Нужно оформить всё официально! Свидетельство о рождении, медицинские документы...
– Вот и приезжай. Поможешь.
Пауза.
– Мам...
– Наташ, я не прошу денег. Я прошу помощь. Ты учительница. Ты знаешь, как с документами, с опекой. Приезжай.
Дочь приехала через четыре дня.
Наташа вошла в дом и остановилась на пороге кухни. За столом сидела Настя с Василисой на руках. Девочка сосала бутылочку, причмокивая. Кошка спала на подоконнике. Из кастрюли на плите шёл пар, пахло щами.
Наташа посмотрела на мать.
– Мам, это...
– Это Настя. А это Василиса.
Наташе было тридцать два. Невысокая, темноволосая, с резкими чертами лица и манерой говорить быстро, по-городскому. Она преподавала русский язык в гимназии и привыкла решать проблемы системно.
За два дня она составила план действий. Написала заявление в ЗАГС. Договорилась с районным педиатром о полном осмотре Василисы. Нашла юриста, который консультировал бесплатно.
– Настя может оформить свидетельство о рождении. Отца не вписывают, раз его нет. С опекой сложнее. Настя несовершеннолетняя, значит, самостоятельно быть матерью по закону не может. Нужен опекун для неё самой.
Галина слушала, кивала.
– Я могу стать опекуном, – сказала она.
– Для Насти?
– Для обеих.
Наташа сняла очки, потёрла переносицу.
– Мам, тебе пятьдесят четыре года. Это ответственность на годы. На десятилетия.
– Я знаю, сколько мне лет. И я знаю, что такое ответственность. Я тебя вырастила, между прочим.
Наташа усмехнулась. Впервые за два дня.
– Ладно. Будем оформлять.
Перед тем как подавать документы, Галина поехала к Любе. Одна, без Зои, без Наташи. Взяла с собой банку щей, буханку хлеба и пачку чая.
Люба открыла дверь. Выглядела чуть лучше: причёсана, халат другой, глаза не такие мутные.
– Галина? Чего опять?
– Поговорить. Впустишь?
Сели за стол. Галина разогрела щи на плите, которая еле работала. Люба ела жадно, обжигаясь.
– Настя у меня, – сказала Галина.
– Знаю. Зойка твоя разболтала.
– Зойка или нет, но ты знаешь. И молчишь.
– А что мне говорить? Дочь сама ушла. Сама решила.
– Ей семнадцать, Люба. Она не может «сама решать». Она ребёнок.
Люба опустила ложку.
– Я плохая мать, да? Ты это хочешь сказать?
– Нет. Я хочу сказать, что у тебя есть внучка. И дочь, которая жива, здорова и рядом. И ты можешь сделать то, чего не сделала раньше.
– Что?
– Попытаться.
Люба долго молчала. По щеке медленно ползла слеза, но она её не вытирала.
– Я не пью уже неделю, – сказала она тихо. – С тех пор как вы приходили. Выливала всё, что было. Бутылки сдала.
– Неделя – это мало.
– Знаю. Но это начало?
Галина посмотрела на неё. На эту высохшую, постаревшую раньше времени женщину, которая спрашивала разрешения на надежду.
– Это начало, – подтвердила она.
Осень
Документы оформляли два месяца. Наташа приезжала трижды, звонила каждый день. Славик из Новосибирска перевёл денег, молча, без расспросов, просто перевёл. Тамара Семеновна связала Василисе шапочку и пинетки. Петрович починил кроватку, которая расшаталась.
Настя получила свидетельство о рождении дочери. Галина оформила временную опеку. Юрист сказал: «Когда Насте исполнится восемнадцать, она сможет быть самостоятельной матерью. До тех пор вы, Галина Николаевна, формально отвечаете за обеих».
Люба приезжала по воскресеньям. Сначала сидела в углу, боясь подойти. Потом осмелела, взяла Василису на руки. Руки тряслись, но держала крепко.
Настя смотрела на мать и не знала, что чувствовать. Злость не ушла. Обида тоже. Но рядом с ними появилось что-то ещё. Не прощение, нет. Скорее, понимание, что мать тоже была когда-то семнадцатилетней, тоже боялась и тоже не справилась.
Галина наблюдала за ними и думала о Викторе. О том, что он бы сказал. И почему-то была уверена: он бы одобрил. Он бы сидел за столом, пил чай и молчал, как обычно, но в глазах стояло бы тепло.
Октябрь выдался холодным. Яблоня за забором уронила последние листья. Галина собрала яблоки: три ведра антоновки, кислой, твёрдой, пахнущей осенью. Настя помогала, носила вёдра в погреб.
– Галина Николаевна, – сказала она, остановившись у калитки. У той самой калитки.
– Что?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что не прошли мимо. Тогда, утром.
Галина вытерла руки о фартук.
– Мимо пройти было некуда.
Настя улыбнулась. Первый раз за всё время.
Зимой Василисе исполнилось четыре месяца. Она уже узнавала лица, тянула ручки, гулила. Настя заканчивала школу экстерном, Наташа помогала по видеосвязи. Люба не пила третий месяц и записалась к наркологу в районную больницу.
Галина просыпалась в пять, как всегда. Выходила на крыльцо. Глядела на рассвет над полем. Но теперь за спиной был не пустой дом. За спиной были голоса, движение, жизнь.
Однажды утром, в январе, она стояла у калитки и смотрела на снег. Чистый, ровный, нетронутый. Как тот листок из тетрадки. Только без слов.
И подумала: «Простите».
Одно слово на записке. Семнадцатилетняя девочка не знала других слов. Не «заберите», не «помогите», не «мне плохо». Просто «простите». Как будто извинялась за то, что посмела попросить о помощи.
А ведь просить о помощи, подумала Галина, это самое трудное. Труднее, чем рожать одной в заброшенной школе. Труднее, чем жить с матерью, которая тебя не видит. Труднее, чем отдать ребёнка чужому человеку.
Она вернулась в дом, где на кухне уже шумел чайник, и Настя тихо напевала Василисе что-то своё, незнакомое.
Дом пах яблоками, молоком и теплом. Как и положено дому, в котором есть кому жить.
Предыдущая глава 2:
Конец
Читайте еще рассказы: