Глава 2
Подкидыш
Деревня Нижние Гаи прекращала своё существование. Из двенадцати домов жилыми выглядели три. Остальные стояли с заколоченными окнами, обросшие бурьяном по пояс.
Дом Кирилловых нашли сразу. Забор действительно лежал на земле. Крыша просела с левой стороны, как шляпа набекрень. Но на окнах висели занавески в мелкий цветок, а у крыльца стояло ведро с дождевой водой.
Галина постучала. Тишина. Постучала снова.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Лет шестидесяти, не больше, но выглядела на все восемьдесят. Сухая, маленькая, с провалившимися щеками и глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. На ней был халат с оторванным карманом и вязаные носки, несмотря на август.
– Вам чего? – голос хриплый, прокуренный.
– Люба? Люба Кириллова?
Женщина моргнула.
– Кто спрашивает?
– Галина. Из Верхних. Помнишь меня? Галина Рябова.
Пауза. Что-то мелькнуло в тусклых глазах.
– Рябова... Это которая с Виктором жила? Козу держит?
– Она самая.
Люба посторонилась, впуская их в дом. Внутри пахло сыростью. Обои отходили от стен. На кухонном столе стояла бутылка, пустая, и тарелка с засохшим хлебом.
Зоя огляделась и стиснула губы. Галина видела, как подруга борется с желанием сказать что-нибудь резкое. Но удержалась.
– Чаю хотите? – Люба суетилась, прятала бутылку, протирала стол рукавом.
– Хотим. Сядь, Люба.
Они сели за стол. Галина положила перед Любой газету с объявлением.
– Это твоя Настя?
Люба посмотрела на газету. Лицо не дрогнуло.
– Моя.
– Где она?
– Не знаю. Ушла. Давно.
– Когда давно?
– В мае. Или в июне. Я не помню.
Зоя не выдержала.
– Как это не помнишь? Дочь ушла, а ты не помнишь когда?
Люба подняла на неё глаза. И в этих глазах Галина увидела то, что видела не раз: пустоту человека, который перестал бороться. Перестал чувствовать. Перестал жить, но ещё дышал по привычке.
– Она беременная была, – сказала Люба ровно, без выражения. – Я увидела живот. Спросила. Она не ответила. Потом собрала вещи и ушла.
– Куда?
– Не сказала.
– А ты искала?
– Куда мне искать? На чём? У меня ни машины, ни денег. Телефон отключили за неуплату. Я заявление в полицию отнесла. Пешком. Двенадцать километров до района.
Галина замолчала. Злость, которая поднималась было в груди, осела, уступив место чему-то другому. Жалости, может быть. Или пониманию.
– Люба, у Насти родилась девочка. Три недели назад. Она принесла её ко мне и оставила у калитки.
Люба не шевельнулась. Только пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.
– Живая?
– Живая. Здоровая.
Тишина длилась, наверное, минуту. Но эта минута весила как год.
– Внучка, значит, – Люба произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. Будто давно забыла, что такие слова бывают.
Обратно ехали молча. Зоя крутила руль старенькой «Нивы» и сопела. Галина смотрела в окно на поля, уходящие к горизонту.
– Надо Настю найти, – сказала наконец Зоя.
– Надо.
– Ты думаешь, она далеко?
– Нет. Думаю, она близко. Она родила здесь, не в городе. Значит, вернулась. Значит, ей некуда было идти.
В этом была логика. Настя ушла из дома, жила где-то несколько месяцев, а рожать вернулась. Не к матери, нет. Но в родные места. Туда, где знала каждую тропинку.
– Зой, в нашей школе чердак помнишь?
– Помню. Там голуби.
– И дверь не запирается уже лет двадцать.
Зоя повернула руль.
Школа стояла на пригорке за деревней. Одноэтажная, кирпичная, закрытая два года назад. Дети теперь ездили в район. Здание никому не передали, оно просто стояло, зарастая крапивой, с разбитым окном в спортзале и скрипучей дверью, которую подпирали кирпичом.
Они обошли здание. У заднего входа на земле лежал примятый картон. Рядом, в траве, пустая бутылка из-под воды и обёртка от шоколадки «Алёнка».
– Кто-то здесь был, – сказала Зоя.
Галина поднялась по ступенькам, толкнула дверь. Она поддалась с протяжным стоном.
Внутри было прохладно и тихо. Пахло мелом, пылью и мышами. Коридор с облупленными стенами, линолеум, вспученный пузырями. На стенде «Наши отличники» выцветшие фотографии.
Они прошли мимо классов. В одном из них, бывшем кабинете биологии, на полу лежал матрас. Старый, полосатый, явно принесённый с чьей-то дачи. Рядом стояла спортивная сумка зелёного цвета.
Зелёная сумка. Как в объявлении.
На матрасе лежала скомканная простыня. Бурые пятна. Ножницы. Катушка ниток. Бутылка перекиси водорода, почти пустая.
Галина опустилась на колени рядом с матрасом. Вот здесь. Вот здесь семнадцатилетняя девочка рожала одна, в пустой школе, с ножницами и перекисью.
Зоя отвернулась к окну. Плечи у неё вздрагивали.
– Она не могла далеко уйти, – сказала Галина, поднимаясь. – После родов. Без помощи. Зой, она где-то рядом. Может быть, прямо сейчас.
Они нашли её в соседнем классе. Бывший кабинет географии, с картой мира на стене, где Советский Союз ещё был розовым и огромным.
Настя сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Худая до прозрачности, с запавшими глазами и потрескавшимися губами. Светлые волосы, грязные, собранные в хвост. На ней была та самая синяя куртка, застёгнутая до горла, хотя в классе было тепло.
Увидев их, она не вздрогнула. Не попыталась убежать. Просто смотрела, как зверёк, который устал прятаться.
– Настя, – сказала Галина тихо. – Я Галина Николаевна. Из Верхних Гаёв. Помнишь меня?
Молчание.
– Ты ко мне в палисадник забегала за яблоками. Лет десять назад. Я ещё кричала: «Кто там шастает?» А ты хохотала и убегала через забор.
Что-то шевельнулось в пустых глазах.
– Помню, – голос еле слышный, севший.
– Я нашла твою дочку. Она у меня дома. Здоровая, сытая. Козьим молоком кормлю.
Настя сжала губы. Подбородок задрожал.
– Я не могу... Мне её нельзя...
– Почему?
– Потому что мне семнадцать. У меня ничего нет. Ни документов, ни денег, ни жилья. Мать пьёт. Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Кому я нужна с ребёнком?
Слова сыпались, как горох, быстрые, отчаянные.
– Я думала, её найдут. Думала, заберут хорошие люди. Там, на краю деревни, я видела ваш дом, у вас цветы, коза, всё чистое...
– Ты специально ко мне принесла?
– Да.
Галина села на соседний подоконник. Между ними было не больше метра, но этот метр казался пропастью.
– Настя, ты ела сегодня?
– Вчера. Хлеб. Я в магазине... в районе...
– Встань. Поедем ко мне. Поешь, помоешься. А потом поговорим.
– Я не поеду.
– Поедешь.
Не просьба. Не приказ. Констатация. Так Галина говорила своим детям, когда они упирались. И это работало тогда. Сработало и теперь.
Настя медленно сползла с подоконника. Ноги её держали плохо.
Зоя подхватила её под руку, и они пошли к машине. Настя казалась невесомой, как будто в ней ничего не осталось, кроме костей и страха.
Первую ночь Настя проспала четырнадцать часов. Галина уложила её в кровать Наташки, накрыла двумя одеялами, хотя было тепло. Рядом поставила стакан воды и тарелку с бутербродами.
Девочка спала в кроватке на кухне. Галина дежурила между ними, как маятник. Покормить одну. Проверить другую. Снова покормить.
К утру Настя вышла на кухню. Бледная, но уже не серая. Волосы мокрые после душа, на плечах Галинин махровый халат, великоватый на три размера.
Она стояла в дверях и смотрела на кроватку. Девочка не спала. Лежала, двигая ручками, и тихо гукала.
– Можно? – спросила Настя.
Галина кивнула.
Настя подошла. Наклонилась. Протянула палец, и девочка тут же вцепилась в него всей пятернёй. Хватка была неожиданно сильной для такого крохотного существа.
Настя заплакала. Не навзрыд, а тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по щекам и капали на одеяло.
Галина не утешала. Не гладила по голове, не говорила «всё будет хорошо». Она просто стояла рядом и ждала. Есть слёзы, которым нельзя мешать.
Когда Настя выплакалась, Галина налила ей чай. Крепкий, с тремя ложками сахара.
– Рассказывай.
И Настя рассказала.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: