Я ВЕРНУЛАСЬ! ВСЕМ МОИМ ЛЮБИМКАМ ОГРОМНОЕ СПАСИБО ЗА ДОБРЫЕ СЛОВА! Я ЦЕНЮ НАШУ ДРУЖБУ!
Гроза над деревней разверзлась с той неистовой силой, которая всегда терзает места, наполненные злым колдовством. Каждые несколько минут ночь озарялась фосфорическим, мертвенно-голубым светом, выхватывая из темноты блестящие от влаги крыши домов и скорченные силуэты деревьев. Гром гремел, не переставая, переходя в звериное урчание.
Мирон стоял за забором, прижавшись спиной к мокрым штакетинам. Дождь ледяными струйками стекал за ворот, но он не шевелился. В руках мужчина сжимал мешок, пропитанный сдерживающим зельем и кусок мяса.
- Тина… Тина-а-а-а… Ты слышишь меня? Тиночка, девочка, ко мне… ко мне… - позвал он, дрожащим голосом. Страх перед защитниками дома становился всё сильнее. Но порошок из когтя оборотня, таявший под языком, придавал уверенности.
Из темноты показалась морда собаки. Она даже не залаяла. Молча, смотрела на Мирона своими карими, почти человеческими глазами, в которых отражались вспышки молний. Ему на секунду стало не по себе. Чувство, похожее на последний, чахлый проблеск совести, кольнуло под ребрами. «Может, не надо? - промелькнуло в голове. - Может, уйти, пока не поздно?» Но порошок из когтя оборотня уже начал действовать, отравляя сознание. Колдун тряхнул головой, прогоняя наваждение. Взгляд собаки, такой чистый и глубокий, теперь лишь раздражал его.
- Ну чего уставилась? - прохрипел Мирон, заглушая липкий страх внутри ипротянул руку с куском мяса.
Тина сделала шаг вперед, ведомая не голодом, а любопытством. И как только она подошла достаточно близко, Мирон наотмашь ударил её тяжелой рукояткой ножа по голове. Собака упала на мокрую траву и он набросил на неё мешок, чувствуя, как дергается в конвульсиях теплое тело. Колдун быстро затянул горловину узлом и, взвалив ношу на плечо, почти бегом направился к лесу.
Стоило Мирону переступить за черту первых деревьев, как гул грозы стих. Здесь не было ветра, только тяжелые капли бесшумно падали на толстый ковер рыжего мха. Он добрался до поляны и бросил мешок на землю. Тина внутри зашевелилась.
- Сейчас, сейчас… - пробормотал мужчина, вынимая нож. Он развязал узел, готовясь прижать собаку к земле, но стоило ткани сползти, как он замер. Тина не пыталась убежать. Она лежала на боку, повернув морду. Её глаза были широко открыты и светились жутковатым красным огнем. Со всех сторон послышались шорохи. Мирон испуганно оглянулся. Деревья вокруг него вдруг начали шевелиться, будто живые. Их ветви опускались ниже, сплетаясь в непроходимую клетку. Тина медленно поднялась на лапы. В свете выглянувшей из-за тучи луны она казалась огромной, почти призрачной. Собака просто смотрела на колдуна, и он похолодел, видя, как удлиняются её клыки. Шерсть Тины поднялась дыбом, мерцая серебром. Мирон вскинул нож, но рука не слушалась, она сделалась ватной, чужой. Собака сделала молниеносный бросок и её челюсти сомкнулись на горле колдуна.
Боли не было, был только обжигающий холод и странное чувство, будто из него рывком выпивают всё тепло, всю прожитую жизнь, все зло, что он носил в себе... Последнее, что увидел Мирон - бездонные красные глаза Тины, в которых, как в зеркале, отразилась его никчемная душа, сгорающая в призрачном пламени. Земля жадно впитала кровь, и корни деревьев мгновенно оплели обмякшее тело, утягивая вглубь сырой земли.
Собака разжала челюсти, подняла голову к небу. Одинокий, протяжный вой разорвал тишину ночи. Закончив свою песнь, Тина не спеша пошла в сторону деревни. И в этот миг снова разразилась гроза. Но ливень больше не казался пугающим. Он обрушился на землю очищающей стеной, смывая серебристую призрачную пыль с густой шерсти Тины, возвращая ей привычный чёрный цвет. Когда собака вышла к окраине деревни, ливень превратился в мягкую, теплую изморось. Воздух стал прозрачным и легким, каким он бывает только на рассвете после долгой бури. Она подошла к знакомой калитке, поднялась на крыльцо и легла, положив голову на лапы.
* * *
Утро ворвалось в дом Агафьи с яркими солнечными лучами. После ночного ливня воздух, залетающий в открытую форточку, был таким чистым и сладким, что его хотелось пить, как парное молоко. Но этот уютный покой длился недолго. Грохот, раздавшийся из кухни, заставил нас подскочить на своих спальных местах. Я зажмурилась, чувствуя, как каждый звук отдается в висках тяжелыми молоточками.
- Боже... - простонала Гликерия, встряхивая головой и пытаясь сфокусировать взгляд на прыгающих пятнах света. - Что за дрянь мы вчера пили? Голова как кадушка...
Её волосы после сна превратились в невообразимое гнездо. Я взглянула на подругу, сморщилась от яркого света и едва заметно скривилась, когда снова донёсся грохот.
- Да что там происходит?!
Мы поплелись на кухню и, остановившись в дверях, изумленно уставились на торчащий из буфета зад Пульхерии. Её ноги в полосатых носках забавно подергивались, пока сама она с остервенением орудовала влажной тряпкой по полкам. Грохот, который нас разбудил, судя по всему, был звуком кастрюль, безжалостно вышвырнутых на стол.
- Пуля, ты чего творишь?! – возмущённо протянула Гликерия.
От звука её голоса наша гостья резко дернулась и со звонким, сочным стуком приложилась затылком о верхний край буфета. Дерево протестующе застонало, ибо звук удара был такой силы, что у меня даже зубы заныли. Любой нормальный человек после такого, как минимум потерял бы сознание, но Пуле было хоть бы хны. Она обернулась, абсолютно сияющая, с растрепанным пучком на макушке.
- О, проснулись! Я блинов напекла! Целую гору! А вы всё спите, будто в вас сонное зелье влили!
На столе и правда возвышалась стопка золотистых, дырчатых блинов. Гликерия посмотрела на блины, потом на сияющую Пулю, потом на пустую бутыль из-под вчерашней настойки и тяжело вздохнула.
Пульхерия спрыгнула на пол и звонко хлопнула в ладоши.
- Ну что, позавтракаем по-нашему, по-охламоновски?! - она тут же засуетилась у стола, подвигая нам табуреты. - Садитесь живо! Это очень вкусно!
Пуля ловко схватила блин и торжественно продолжила:
- Берешь блин, мажешь его густо-густо сметаной, прямо чтоб ложка в ней вязла, как грешник в смоле. Сверху наваливаешь слой малинового варенья… А теперь - главный секрет охламоновского стиля! - она выудила из миски соленый огурец и, не моргнув глазом, положила его в центр сладкого месива. – Теперь перчим побольше, сворачиваем всё это валиком, и макаем прямо в мед! Получается «Взрывной Охламон»! Лупишь этот рулон в один присест, пока мозг не понял, что происходит, и - опа! - голова сразу светлая!
Пуля с хрустом вонзила зубы в свой кулинарный шедевр и довольно зажмурилась, промычав что-то одобрительное.
- Ты где это всё взяла? Мёд, варенье, огурцы… - с подозрением поинтересовалась я. - Откуда провизия, Пуль?
Гостья на секунду замерла с полным ртом, потом энергично прожевала, запила это всё огромным глотком чая и искренне изумилась:
- Как где?! У меня всё с собой! Как говорится, кто в гости с пустыми руками идет - тот до обеда не доживет! А кто с банкой варенья и огурцом - тот молодец и душой бодрячком! У Охламонов закон простой: в левом кармане - плюшка, в правом - ватрушка, а в капюшоне всегда припрятана надежда на светлое будущее и головка чеснока от нечисти!
- В твоей котомке случайно коровы нет? – ехидно поинтересовалась Гликерия.
- Корова не пролезет по габаритам, я проверяла… - сокрушённо вздохнула Пуля. – А так бы и молоком разжились…
В этот момент в дверь постучали, и мы резко замолчали. Гости обычно не предвещали ничего хорошего.