Рассада преткновения и великая тайна Зои Петровны
– Десять кустов «Бычьего сердца». Да, вот эти, с самыми толстыми стеблями. Вон те милые горшочки с торфом тоже берем. Все двадцать штук. И огромный пакет удобрений. Который побольше, литров на пятьдесят. Заодно захватите садовые перчатки с пупырышками и вон ту нелепую зеленую лейку в форме лягушки. Гулять так гулять.
Я стояла у кассы гигантского садового центра, обнимая необъятный мешок с грунтом. Весна в этом году выдалась ранняя, наглая. Май отчаянно и бесцеремонно намекал, что пора врываться в грядки, рвать спину под палящим солнцем, кормить комаров и совершать прочие агрономические подвиги во имя семьи. Точнее, во имя мамы, Зои Петровны.
Именно моя дорогая родительница каждый божий год, начиная с первых чисел марта, устраивала грандиозную истерику на тему: «Земля простаивает», «Мы что, буржуи недорезанные, чтобы пластмассовые помидоры в супермаркете покупать?» и «Отец без свежего огурца с грядки совсем зачахнет».
Отец, Николай Иванович, чахнуть совершенно не собирался. Он предпочитал свежему огурцу крепко маринованный, хрустящий, с чесночком, желательно под запотевшую рюмку в густой тени старых яблонь. Грядки он ненавидел тихой, интеллигентной ненавистью бывшего инженера-проектировщика. Ему хотелось просто сидеть в кресле-качалке и разгадывать сканворды. Но с Зоей Петровной в нашей семье не спорили. Дешевле было молча согласиться, взять тяжелую штыковую лопату и копать от забора и до заката.
Я достала телефон, придерживая тяжеленный мешок коленом, и набрала знакомый номер. Гудки шли долго. Вокруг суетились такие же ошалелые дачники, звеня металлическими тележками, набитыми шлангами, мотыгами, граблями и мотками укрывного материала. Мимо пробежал дедок, прижимая к груди упаковку яда от кротов так нежно, словно это был слиток золота.
– Алло? – голос мамы прозвучал как из пустой металлической бочки. Глухо. Настороженно.
– Мам, привет. Я в «Оби». Стою на кассе. Беру твои любимые торфяные стаканчики, лейку и рассаду. Пленку для парника брать? Старая вроде порвалась в том году, когда наш гениальный Славик пытался мангал прямо внутри теплицы разжечь, чтобы от внезапного дождя спрятаться.
Пауза на том конце провода затянулась. Слышалось какое-то странное, тяжелое сопение. Потом грохот падающей мебели, чей-то сдавленный мат на заднем фоне – голос стопроцентно принадлежал тридцатидвухлетнему «малышу» Славику, моему младшему брату, надежде семьи и главному поглотителю родительского бюджета.
– Ирочка, ты это... не бери пленку, – наконец выдавила из себя мать, старательно понижая голос до заговорщицкого шепота.
– Почему? – я переложила мешок с грунтом на другое плечо. Тяжелый, зараза, спина уже начала противно ныть.
– И рассаду не бери. Сдай обратно. Положи на полку. И лейку эту дурацкую тоже.
– Мам, я уже на кассе стою. Лента едет. Товары пикают. Какое «сдай обратно»? Ты же мне всю плешь проела с этим «Бычьим сердцем» еще в марте. Я за ним на другой конец города по глухим пробкам ехала. Ты мне вчера три сообщения в мессенджер прислала с кучей восклицательных знаков, чтобы я именно этот сорт купила!
– Сдай, я сказала! – голос Зои Петровны дал петуха, сорвался на истеричный фальцет и снова ухнул в шепот. – Некуда сажать твое сердце! Ни бычье, ни коровье! Положи помидоры на место! Беги из магазина!
Я замерла. Кассирша, монументальная женщина с внушительным начесом цвета переспелого баклажана и бейджиком «Галина», вопросительно подняла нарисованную карандашом бровь, держа в руке сканер штрих-кодов. Она уже приготовилась сканировать мои стаканчики.
– В смысле некуда? – я нахмурилась, пытаясь осознать услышанное. – У нас дача уменьшилась в размерах? Произошел тектонический сдвиг плит? Соседи забор ночью передвинули и захватили наши пятнадцать соток?
– Нет больше дачи, Ира. Мы ее продали. Еще в феврале. Все, я занята, у меня молоко на плите убегает!
Короткие гудки безжалостно ударили по барабанным перепонкам.
Там сейчас явно происходило что-то крайне интересное, раз мать бросила трубку и прикрылась убегающим молоком. У нее отродясь молоко не убегало. Она его вообще не кипятила.
Я посмотрела на погасший экран телефона. На кассиршу Галину. На мешок с грунтом, который все еще обнимала, как родного ребенка. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Продали дачу. В феврале.
– Галя, – максимально вежливо сказала я, глядя прямо в подведенные глаза женщины с начесом. – А можно мне вместо торфяных стаканчиков бутылку хорошей, крепкой водки? У вас тут не наливают в отделе садового инвентаря? Для снятия острого стресса?
Галина сочувственно, с глубоким жизненным пониманием вздохнула. Видимо, дачники с нервными срывами были здесь не редкостью.
– Водки нет, девушка. Не положено по лицензии. Есть средство от колорадского жука в ампулах. Запах резкий, токсичный, но, говорят, забирает быстро. В крайнем случае есть настойка валерианы для буйных котов в зооотделе. Идет по акции. Брать будете?
Я расплатилась за грунт, рассаду и лейку-лягушку исключительно из упрямства. Просто чтобы не сдаваться системе. Запихнула все это богатство в багажник своего серебристого «Соляриса», села за руль, захлопнула дверь и уставилась в лобовое стекло.
Мозг работал со скрипом, шестеренки проворачивались с диким скрежетом.
Продали дачу. Тайком от меня. В феврале.
Дачу, которую строил еще мой дед по маминой линии. Сто двадцать квадратов добротного красного кирпича, два этажа, шикарная рубленая баня, пятнадцать соток плодородной земли в элитном направлении, где пустые участки стоят как чугунный мост в центре столицы. Дачу, на которой я прошлым летом, угрохав весь свой долгожданный отпуск и кучу нервов, за свой счет перекрыла крышу. Дорогая финская металлочерепица, современное утепление, новые водостоки. А потом еще и поставила навороченный, современный септик.
Потому что: «Ирочка, ты же у нас хорошо зарабатываешь, ты же начальник отдела, а мы с отцом бедные пенсионеры, нам тяжело в деревянный туалет на улицу ходить, особенно в дождь». Я тогда покорно сняла со вклада почти полмиллиона рублей. Своих личных сбережений, которые по крупицам копила на новую машину. Наблюдала, как потные рабочие перекапывают газон, контролировала каждую трубу.
Прекрасно. Просто великолепно.
Я завела мотор и с силой ударила по газам. Вырулила с парковки, подрезав какого-то деда на стареньком «Ларгусе», и встроилась в плотный поток машин. Адрес назначения – проспект Мира. Квартира моих дорогих, горячо любимых родителей.
Ехать пришлось по глухим пятничным пробкам. Время на размышления было. Я смотрела на красные стоп-сигналы впереди и выстраивала логическую цепочку. Я не собиралась кричать. Не собиралась бить посуду, швырять торфяные горшочки в стены и рвать на себе волосы. Я слишком хорошо знала свою очаровательную семью. Если Зоя Петровна что-то сделала втихаря, значит, дело пахнет грандиозным, эпическим распилом бюджета. И я даже знала, в чью именно сторону этот бюджет утек бурным потоком.
Малыш Славик. Наш непризнанный гений. Илон Маск местного разлива.
В прошлом году этот тридцатидвухлетний лоб открывал барбершоп для собак. Элитный груминг. Прогорел через месяц, потому что окрестные пудели и йорки категорически отказывались пить крафтовое собачье пиво и слушать лекции о криптовалюте, пока им стригли когти.
До этого была ферма по майнингу, которую он устроил в арендованном сыром гараже. Ферма благополучно спалила проводку всему гаражному кооперативу, и отец потом два месяца тайком от матери выплачивал компенсации злым мужикам с монтировками. Родители стабильно, с религиозным фанатизмом оплачивали его гениальность, влезая в потребительские кредиты. Но продать дачу? Родовое гнездо? Это был совершенно новый уровень финансового безумия.
Я припарковалась у обшарпанного подъезда родительской девятиэтажки криво, нагло заехав правым колесом на высокий бордюр. Плевать.
Поднялась на пятый этаж пешком, проигнорировав дребезжащий лифт. Звонить в знакомую дерматиновую дверь не стала – у меня были свои ключи, я сама их меняла два года назад после того, как Славик потерял свою связку в клубе. Тихо, без единого звука повернула ключ. Щелк. Дверь плавно поддалась.
В узком, темном коридоре со старыми обоями стояли коробки. Много картонных коробок из-под бананов. Связанные бечевкой стопки книг, огромные клетчатые баулы с вещами, какие-то бесформенные узлы из старых покрывал. В спертом воздухе густо пахло корвалолом, жареной картошкой на сале и немытым мужским телом. Из кухни доносились голоса. Я затаила дыхание, прижалась к стене и прислушалась.
– ...ты же клялся! Ты же расписывал графики на ватмане! Обещал, что уже в мае пойдут первые гигантские дивиденды на карточку! Славочка, сыночек, ну как же так? Пятнадцать миллионов! Пятнадцать! – это подвывала Зоя Петровна, периодически громко всхлипывая и сморкаясь.
– Маман, ну спокойнее. Выпей воды. Рынок крайне волатилен. Тренд резко поменялся. Никто в мире не ожидал, что они склеят раковины от банального сквозняка. Это классический форс-мажор! Непреодолимая сила природы! – басил Славик, параллельно громко, с аппетитом чавкая.
– Форс-мажор? – подал голос отец. Судя по металлическому звуку, он нервно, ритмично стучал алюминиевой ложкой по пустой кастрюле. – Три тысячи элитных африканских гигантских слизней! В сыром подвале, который ты снял у какого-то бандита за пятьсот тысяч рублей в месяц! Слизни, Славик! Гигантские, сопливые улитки! Мы продали родовое гнездо, отцовскую баню ради брюхоногих моллюсков!
Я прислонилась затылком к стене в коридоре и на секунду закрыла лицо руками. Улитки. Господи. Даже не собаки-барберы. Улитки. Африканские.
Я стянула кроссовки, аккуратно повесила ветровку на крючок и громко, чтобы все слышали каждый мой шаг, протопала на кухню.
– Всем добрый, солнечный день, – я растянула губы в самой лучезарной, пластиковой улыбке, на которую была способна. – А я вам землицы привезла. Торфяной. Отборной, черной. Куда будем слизней хоронить? С воинскими почестями или в братскую могилу скинем?
Инвестиции в навоз и родственные связи
Немая сцена превзошла все ожидания. Классический гоголевский «Ревизор» нервно курил в стороне.
Зоя Петровна сдавленно охнула и выронила кухонное полотенце прямо в миску с нарезанным салатом. Отец поперхнулся горячим чаем, зашелся в диком кашле, побагровел как тот самый сорт помидоров «Бычье сердце». Славик замер с огромным куском жареной картошки, наколотым на вилку. Его рыжая, тщательно уложенная в барбершопе борода, за которой он ухаживал лучше, чем за собственной репутацией, лоснилась от подсолнечного масла.
– Ирочка... – пискнула мать, пятясь к подоконнику, – а ты как вошла?
– Ногами, мам. Через входную дверь. У меня, знаешь ли, ключи есть. От той самой квартиры, за которую я коммуналку уже три года исправно оплачиваю, чтобы у вас лишняя копеечка на достойную пенсию оставалась.
Я прошла к хлипкому столу, брезгливо отодвинула табуретку, на которой валялись чьи-то грязные носки, и грациозно присела. Скрестила руки на груди. Улыбку с лица не убирала ни на миллиметр. Это пугало их больше всего на свете. Если Ира орет, бьет тарелки и топает ногами – это нормально, это можно перетерпеть, поджав хвосты. Если Ира сидит и молча улыбается – нужно срочно искать ближайшее бомбоубежище и переписывать завещание.
– Ну, рассказывайте, волки с Уолл-стрит. Как там индекс Доу-Джонса на мировом рынке моллюсков? Фьючерсы на элитную слизь растут?
Славик суетливо прокашлялся. Неохотно отложил вилку. Вытер масляные губы тыльной стороной ладони и принял позу успешного бизнес-тренера из социальных сетей: вальяжно откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком, напустил на лицо выражение снисходительного превосходства над челядью.
– Ир, ты не в теме. Ты мыслишь узкими категориями наемного работника. От зарплаты до зарплаты. А это был проект века. Уникальная, инновационная бизнес-модель. Разведение Achatina fulica для премиальной косметологии и элитного ресторанного бизнеса. Чистый органический белок. Слизь стоит тысячи долларов за литр на азиатском рынке! Я нашел секретную инсайдерскую информацию. Вышел на прямых китайских поставщиков. Нужно было действовать молниеносно, пока нишу не заняли конкуренты.
– Быстро продать мамину дачу? – я склонила голову набок, не переставая улыбаться. – За пятнадцать миллионов?
– Это была грамотная инвестиция! – взвизгнул брат, мгновенно теряя лоск коуча. – Дача – это пассив! Понимаешь? Пассив! Она только тянула деньги из семьи! Налоги, охрана, взносы в кооператив, ремонт вечный. А моя ферма должна была стать мощным активом с доходностью в триста процентов годовых.
– Должна была, – мрачно констатировал отец, глядя в пустую чашку с таким видом, будто надеялся найти на дне разгадку смысла жизни. – А стала склепом. Вчера этот чертов арендодатель, Гиви, отключил отопление в подвале за неуплату. Славик забыл внести второй транш. Ночью ударил заморозок. Батареи остыли. Все три тысячи этих сопливых тварей не перенесли холода. Закоченели в своих пластиковых контейнерах. Бизнес-план покрылся инеем.
– Это просто временные трудности! Кассовый разрыв! – не сдавался Славик, отчаянно размахивая руками. – Нужно просто еще немного влить свежего капитала. Сделать реструктуризацию долгов. Я уже придумал новую финансовую схему...
– У тебя в голове реструктуризация вместо мозга, – ласково, почти с сестринской нежностью сказала я брату. Перевела ледяной взгляд на родителей. – Мам, пап. Пятнадцать миллионов рублей. Вы отдали ему все деньги до последней копейки. Вы вообще в курсе, что я прошлым летом вбухала в финскую крышу и навороченный септик полмиллиона своих личных сбережений? Я отказывала себе в поездке на море. Я пахала на эту дачу. Я вам розы элитные сажала.
Зоя Петровна заметалась по тесной кухне. Подскочила к плите, начала нервно, хаотично протирать поролоновой губкой и без того чистую столешницу, бормоча себе под нос бессвязные оправдания.
– Ирочка, доченька. Ну ты же умная девочка, ты же понимаешь ситуацию... Брат хотел как лучше. У него амбиции, ему расти надо. Он хотел нас всех обеспечить. Чтобы мы не считали копейки в супермаркете. И вообще! Что ты начинаешь считать, кто сколько вложил? Мы же семья! Родная кровь! Нельзя все в этом мире мерить грязными деньгами!
Полмиллиона. Копейки. Родная кровь. Грязные деньги. Отлично.
– Я ничего не считаю, мам, – я равнодушно пожала плечами. – Ваша дача, ваши законные права. Захотели – продали. Хоть в рулетку в казино проиграйте, мне-то что. Я просто зашла уточнить один маленький, совершенно незначительный нюанс. В коридоре стоят коробки. Очень много коробок. Баулы, перевязанные скотчем. Чемоданы. Вы куда-то переезжаете? В Монако? Поедете к азиатским поставщикам слизи опыт перенимать?
На кухне повисла звенящая, невыносимо плотная тишина. Только слышно было, как старый советский холодильник мерно, надрывно гудит в углу, пытаясь охладить остатки супа.
Мать посмотрела на отца. Отец посмотрел в открытое окно на пролетающего мимо жирного голубя, всем своим поникшим видом показывая, что он здесь абсолютно случайный прохожий, просто зашел воды попить. Славик уткнулся в тарелку с картошкой, активно заработав челюстями.
– Ну... – Зоя Петровна нервно одернула выцветший домашний халат на груди. – Понимаешь, доча. Лето впереди. Мы же привыкли на свежем воздухе. В земле ковыряться, птичек слушать. А тут в городе сейчас жара начнется, пыль, экология ни к черту. Асфальт плавится. Машины газуют. У отца давление скачет каждый день. У меня суставы ломит. Воздуха катастрофически не хватает.
– И? – я продолжала мило улыбаться. Внутри меня медленно, но верно, с нарастающим гулом разгорался мощный ядерный реактор.
– И мы посовещались на семейном совете и решили, – мать набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком с вышки в ледяную воду, – что мы поживем у тебя. У тебя же чудесная, просто огромная трешка в новом ЖК на окраине. Прямо возле лесопарка. Воздух чистый, почти загородный, соснами пахнет. Балкон огромный, застекленный. Будем гулять, отдыхать. Ты целыми днями на своей работе пропадаешь, приходишь поздно, тебе квартира все равно пустая стоит. А мы там хозяйство вести будем. Борщи тебе наваристые варить. Пироги печь. Уют создавать.
Шах и мат.
Они тайком продали дачу, в которую я вкладывала душу и деньги. Отдали пятнадцать миллионов великовозрастному балбесу на африканских улиток. Профукали все до копейки. А теперь, когда дачи не стало, решили устроить себе комфортабельный, бесплатный летний санаторий за мой счет. В моей квартире, которую я купила в жесточайшую ипотеку, выплатила потом, кровью и бессонными ночами, и где я наслаждалась идеальной тишиной, ходя по утрам в одних трусах и с чашкой хорошего кофе.
«Ирочка, ты же понимаешь».
Я внимательно смотрела на мать. На ее виновато-нагловатое лицо с поджатыми губами. На отца, который уже, судя по мечтательному, отстраненному взгляду, мысленно раскладывал свои любимые удочки на моей шикарной лоджии. На Славика, который, жуя с набитым ртом, небрежно бросил: «Да че ты ломаешься, Ир, им реально в городе плохо, потеснят тебя немного, не убудет от тебя».
И тут меня осенило. Ясно, четко, как вспышка яркой молнии в грозу.
Скандалить? Выгонять их прямо сейчас с вещами на улицу? Доказывать свою правоту? Требовать вернуть деньги за септик и финскую крышу? Нет. Это их не прошибет ни на грамм. Это вызовет лишь поток крокодиловых слез и бесконечных упреков. Они моментально сделают из меня бессердечного монстра, эгоистку, которая выгнала стареньких, больных родителей на лестничную клетку. Будут звонить всем многочисленным родственникам в Сызрань, плакать в трубку, жаловаться на неблагодарную дочь, выращенную змеей на груди.
Хотите жить у меня? Хотите уход, круглосуточную заботу, лесопарк и правильную экологию?
– Мамочка, – я всплеснула руками, широко распахнув глаза, блестяще изображая крайнюю, щенячью степень восторга. – Да это же просто гениальная идея! Как я сама не додумалась до такого!
Зоя Петровна вздрогнула и испуганно отшатнулась к плите. Она явно готовилась к глухой, затяжной обороне, к моим крикам, логичным аргументам и хлопанью дверьми. Моя реакция наглухо сломала ее тщательно прописанный в голове скрипт.
– П-правда? – заикаясь, спросила она, подозрительно щурясь.
– Конечно! Вы абсолютно правы. Экология в городе ужасная. Давление, суставы – за этим всем нужно строго, регулярно следить! Возраст берет свое, шутить с этим нельзя. Я так безумно рада, что вы решили переехать ко мне. Я вам такой роскошный отдых организую, такую мощную медицинскую реабилитацию! Встанете на ноги, помолодеете лет на десять! Никаких забот, только тотальное оздоровление!
Отец подозрительно прищурился, отложив алюминиевую кастрюлю.
– Ты это серьезно сейчас, Ира? Без подвоха?
– Абсолютно, папочка. Собирайте остальные вещи. Жду вас завтра к вечеру. Гостевую комнату вам уже подготовила мысленно. Режим будет – просто сказка. Здоровье поправим капитально. Вы навсегда забудете о своих болячках!
Я встала, подошла и звонко поцеловала обалдевшую мать в щеку. Потрепала Славика по плечу (он инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара подзатыльником) и легкой, летящей походкой вышла в коридор.
Обуваясь в кроссовки, я слышала, как на кухне тревожно шепчутся.
– Зоя, она какая-то странная. Чересчур добрая. Может, ну ее? Может, тут останемся, кондиционер в кредит купим? – бубнил отец.
– Да ты что, Коля! Окстись! Она просто поняла, что не права. Осознала свой святой долг перед родителями. Все-таки наше правильное воспитание берет свое! – радостно щебетала мать. – Будем жить как белые люди, у парка!
Я закрыла за собой дверь. Усмехнулась, быстро сбегая по бетонным ступенькам.
Воспитание. Долг. Здоровье. Борщи.
Вы хотели санаторий, дорогие мои? Вы получите элитный рехаб строгого режима. По полной, бескомпромиссной программе. С глубоким погружением.
Добро пожаловать в санаторий строгого режима
Следующие сутки я провела в активной, беспощадной подготовке. Это была настоящая военная операция, требующая холодной головы, четкого планирования и отсутствия жалости.
Свою любимую, уютную гостевую комнату я зачистила до состояния спартанской казармы для новобранцев. Вынесла мягкие, пушистые пуфики. Сняла плотные бархатные шторы, оставив только легкий, прозрачный тюль – просыпаться нужно с первыми лучами солнца, это невероятно полезно для циркадных ритмов и выработки гормонов радости. Вынесла огромную плазменную панель со стены. Телевизор – это источник дикого стресса, глупых политических диспутов и негативных новостей. Ментальное здоровье родителей важнее всего. Оставила только две жесткие кровати, тумбочку и пустой шкаф.
Затем настала очередь кухни. Мой огромный, двухметровый холодильник претерпел жесточайшую люстрацию. Сосиски, копченая краковская колбаса, жирный провансальский майонез, сливочное масло, сахар, пельмени, свиной фарш и замороженные блинчики с мясом отправились в мусорные пакеты и были розданы благодарным соседям. Их место заняли пучки хрустящего сельдерея, замороженная брокколи, зеленая пророщенная гречка, обезжиренный кефир, отруби, семена чиа и тофу.
Много тофу. Очень много безвкусного, серого, унылого тофу, похожего по консистенции на строительную монтажную пену.
Родители прибыли ровно в шесть вечера. Славик привез их на своем потрепанном «Форде», выгрузил у подъезда три необъятных чемодана, два перевязанных баула, тот самый пакет с рассадой (тут меня чуть не порвало от смеха, когда я увидела эти многострадальные торфяные стаканчики) и тут же слинял, буркнув невнятное, что у него «очень важная встреча с потенциальными крипто-инвесторами». Ага. В ближайшей «Пятерочке» по акции дешевое пиво покупать, инвестор несчастный.
– Ой, Ирочка, как у тебя тут хорошо! Простор! Свежесть! – Зоя Петровна ввалилась в прихожую, тяжело дыша и отирая пот со лба. – Коля, ставь чемоданы сюда, не царапай паркет. Сразу тапочки надевай. Ир, а мы тут курочку привезли. Пожарили с утра специально. И салатик с майонезом, оливье, твой самый любимый. Будем новоселье отмечать! Посидим по-семейному, выпьем!
Я с самой заботливой, сладкой улыбкой перехватила пузатый, шуршащий пакет из рук матери.
– Мамочка, какое новоселье? Вы приехали поправлять подорванное здоровье! Какой майонез при больных суставах? Какая жареная в масле курица при папином давлении? Вы же приехали лечиться!
Я ловким, отработанным движением отправила пакет в мусорный бак под раковиной. Прямо вместе с пластиковыми контейнерами. Глухой стук контейнеров о дно ведра прозвучал как траурный набат.
– Эй! Там же оливье! Там колбаска докторская! – возмутился отец, дернувшись к мусорке, словно солдат, бросающийся на вражескую амбразуру.
– Папа. Трансжиры. Холестерин. Холестериновые бляшки в сосудах, – я смотрела на него большими, полными трагизма глазами. – Ты хочешь довести себя до больничной койки? Вы продали дачу, остались без летнего отдыха, вам нужен профессиональный уход. Я взяла на себя эту огромную ответственность. Я не прощу себе, если вы будете травить свой хрупкий организм в моем доме.
Родители переглянулись. В их глазах заплескалась первая, робкая паника.
– Ну... ладно. Согласна, питание надо корректировать в нашем возрасте, – робко произнесла мать, с тоской косясь на мусорку. – А что кушать будем сейчас? Мы с дороги проголодались.
– О! Не волнуйтесь. Я приготовила потрясающий, современный детокс-ужин. Проходите за стол. Мойте руки с мылом.
Детокс-ужин состоял из огромных стеклянных стаканов со смузи на основе сельдерея, шпината, огурца и зеленого яблока. Выглядело это варево так, будто газонокосилку выжали прямо в блендер. На белоснежных тарелочках сиротливо лежали крошечные кусочки отварного минтая на пару. Без соли. Без малейших специй. Соль задерживает воду в организме.
Отец поковырял рыбу вилкой. Минтай печально развалился на белые волокна, источая запах глубокой тоски.
– Ира. А посолить можно? Хоть капельку? Хоть соевым соусом капнуть? – жалобно, почти со слезой в голосе протянул он.
– Николай Иванович! – я строго свела брови, копируя бескомпромиссную интонацию завуча в школе. – Ведущие профессора кардиологии бьют тревогу! Натрий – главный враг сосудов. Ешь. Шпинат невероятно полезен для печени. Запускает процессы естественной регенерации.
Зоя Петровна, стараясь показать пример послушания, попыталась выпить смузи. Сделала большой глоток. Лицо ее мгновенно перекосило так, словно она хлебнула чистого скипидара пополам с лимонной кислотой. Глаза выкатились из орбит.
– Доченька... Он горький. И травой пахнет.
– Это антиоксиданты работают, мам! Выводят застарелые шлаки! Терпи. Здоровье требует жертв. Пьем до дна, иначе эффекта не будет.
После ужина, который прошел в гробовом, тягостном молчании, прерываемом только тяжелыми вздохами отца и его попытками незаметно выплюнуть куски сельдерея в бумажную салфетку, родители поползли в свою комнату. Распаковывать вещи у них сил не было.
– А где телевизор? – раздался через минуту возмущенный крик матери из гостевой. Ира! Где плазма огромная висела? Как мы будем ток-шоу смотреть вечернее? Там сегодня про развод артистов передача!
Я зашла в комнату с самым безмятежным, просветленным видом тибетского монаха.
– Мамочка. Какие артисты? Телевизор облучает. Синий свет экранов жесточайше разрушает мелатонин. У вас будет бессонница, тахикардия, нервный тик. Я купила вам потрясающую, экологичную вещь.
Я достала из кармана портативную колонку, поставила ее на тумбочку между кроватями и нажала кнопку. На всю комнату раздался ритмичный плеск океанских волн, шум тропического ливня и заунывное, протяжное пение горбатых китов. У-у-у-у. Пшшшш.
– Это природная терапия. Снимает стресс. Успокаивает нервную систему на глубоком клеточном уровне. Слушайте китов, мам. Это гораздо лучше любых ток-шоу. Отбой ровно в девять вечера. Завтра у нас очень ранний подъем.
– Какой ранний подъем? Зачем? – отец тяжело сел на кровать. Пружины скрипнули под его весом. Он выглядел постаревшим сразу лет на десять. – Мы на пенсии. Мы всю жизнь работали на заводе. Мы хотим спать до десяти.
– Отсыпаться будете, папа, когда мне стукнет восемьдесят и я перестану за вас волноваться! – я лучезарно улыбнулась, поправляя прозрачный тюль. – В шесть утра мы выходим. Скандинавская ходьба в лесопарке. Палки я вам уже купила, стоят в коридоре. Пять километров быстрым шагом. Спокойной ночи, мои любимые! Сладких снов!
Я выключила свет, оставив их в полной темноте под заунывные, пугающие стоны китов. Закрыла дверь.
Ночью, часа в два, я устроила проверку. Легкие шаркающие шаги в коридоре выдали нарушителя. Я тихо вышла в темную кухню и включила фонарик на телефоне прямо в лицо крадущейся фигуре.
Зоя Петровна замерла у холодильника, пытаясь нащупать ручку.
– Ночной дожор ведет к необратимому диабету, мама, – прошептала я зловеще. – Пьем теплую водичку и марш в кровать. Режим нарушать нельзя.
Санаторий открыл свои гостеприимные двери.
Трудотерапия как высшая форма любви
К третьему дню работы санаторий «Ирочка» функционировал на полную, беспощадную мощность.
Родители были похожи на уставших заложников, которых неделю держали в подвале без углеводов и заставляли учить наизусть многотомную энциклопедию фитнеса.
Подъем осуществлялся строго в 5:45. Я безжалостно распахивала дверь в их комнату, включала на телефоне бодрый спортивный марш и громко хлопала в ладоши, откидывая легкий тюль.
– Рота, подъем! Суставы сами себя не разработают! Папа, надевай кроссовки, не ищи отговорки! Мама, втягивай живот, практикуем диафрагмальное дыхание! Вдох носом, выдох ртом! Раз-два, раз-два!
Скандинавская ходьба давалась им невыносимо тяжело. Первое время они пытались устроить открытый бунт на корабле.
– Я никуда не пойду! У меня ноги гудят! Я старая, больная женщина! – кричала мать в первое утро, намертво вцепившись побелевшими пальцами в косяк двери.
– Вот поэтому и гудят, Зоя Петровна! Жесткий застой лимфы! Плохое кровообращение! – парировала я, силой натягивая на нее спортивную неоновую ветровку. – Если мы сейчас не пройдем норму в пять километров, мне придется вызвать вам на дом мануального терапевта. Он вправляет позвонки жестко, через дикую боль. Кости хрустят на всю квартиру. Будем вызывать специалиста? Деньги у меня есть.
Мать испуганно замолкала, отпускала косяк и покорно брала в руки алюминиевые палки.
Отец пытался хитрить и применять тактику партизанской войны. На второй день прогулки, проходя мимо автобусной остановки, он сделал вид, что ему срочно нужно завязать шнурки. Отстал на пять метров, а сам попытался бочком, как краб, шмыгнуть в работающий ларек за шаурмой, откуда одуряюще пахло жареным мясом. Я перехватила его на подлете к окошку. Схватила за капюшон куртки и громко, на всю улицу, запричитала:
– Папа! Что ты делаешь?! У тебя же поджелудочная слабая! Куда тебе шаурму с кетчунезом из неизвестного мяса! Люди, спасите, человек осознанно губит свое здоровье пищевым мусором!
Очередь у ларька, состоящая из голодных студентов и невыспавшихся таксистов, посмотрела на отца с глубоким, искренним осуждением. Продавец-узбек торопливо, от греха подальше, захлопнул окошко перед его носом. Отец покорно, низко опустив седую голову, поплелся обратно к лесопарку, тяжело опираясь на палки, как поверженный римский легионер на сломанные копья.
Но утренние прогулки, киты и детокс-диета были только легкой разминкой. Главным пунктом моей оздоровительной программы стала трудотерапия на свежем воздухе.
– Вы же привыкли на земле работать. Всю жизнь в грядках. Дачи теперь, к сожалению, нет. А руки-то помнят! Руки тоскуют по честному труду! – ворковала я днем, стоя посреди своей лоджии.
Балкон у меня был большой, просторный, застекленный. Я заранее заказала в интернете срочную доставку. Пять огромных, тяжеленных пластиковых ящиков. Десять мешков черной земли по пятьдесят литров каждый. И принесла тот самый злополучный пакет с рассадой, который они притащили с собой.
– Вот, мамочка. Чтобы ты не грустила по своим помидорам. Будем разводить микрозелень. И балконные томаты черри. Органическое земледелие в суровых условиях мегаполиса.
– Но тут же светлый керамогранит... Грязь будет непролазная... – пробормотала мать, с ужасом глядя на черные кучи земли, сваленные на полу.
– Ничего страшного. Застелем старыми газетами. На коленочки, мам. На коленочки опускаемся. Это отличная профилактика артроза тазобедренного сустава. А папа будет воду таскать для полива из ванной. В той самой зеленой лейке-лягушке. Отличная кардионагрузка, никакой эспандер не нужен!
Они ковырялись в ящиках два часа. Я сидела в кресле-качалке рядом, пила свой единственный разрешенный в этом доме настоящий, ароматный кофе (им был положен исключительно горький цикорий без сахара) и давала ценные, мотивирующие указания в стиле бизнес-тренеров.
– Мам, не халтурь. Глубже рыхли, корешкам нужен кислород для роста. Папа, ну что ты воду льешь как украл? Поливай обильнее, земля совсем сухая. Вы же опытные фермеры у нас, а не городские белоручки.
На четвертый день начался откровенный саботаж и контрабанда.
Я вернулась с работы пораньше, отпросившись на час у начальства. Тихо открыла дверь своим ключом. В квартире стоял подозрительный, плотный, невероятно вкусный запах жареного лука, чеснока и чего-то мясного.
Я стянула туфли и на цыпочках подкралась к кухне.
Картина маслом, достойная кисти мастеров Возрождения. Отец стоит у плиты в фартуке и жарит на сковородке... тушенку. С макаронами-рожками. Мать сидит за столом, ссутулившись, и быстро-быстро, не жуя, глотает огромный кусок белого батона, запивая его крепким, явно очень сладким черным чаем.
В углу кухни, вальяжно развалившись на табуретке, сидел Славик. Мой гениальный брат приехал навестить пленников и контрабандой, в рюкзаке, привез им запрещенку.
– Она вообще чокнулась, Слава! Зверюга настоящая! – жарко шептала мать, давясь хлебом. – Утром заставляет пить теплую воду с лимоном и жгучим кайенским перцем! Я скоро язву заработаю сквозную! А вчера заставила мыть полы во всей квартире на карачках! Сказала, это «эргономичная уборка для улучшения кровообращения малого таза»! Забери нас отсюда, сынок! Спасай родителей!
– Маман, ну куда я вас заберу? – отмахивался Славик, ковыряя вилкой тушенку прямо из жестяной банки. – У меня дома диван один. И тот продавленный, пружины в спину впиваются до синяков. И вай-фай отключили за неуплату. Денег нет вообще. Эти проклятые слизни все сожрали. Всю подушку безопасности.
– Так продай что-нибудь! Компьютер свой игровой продай! – подал голос отец, яростно переворачивая макароны деревянной лопаткой. – Мы тебе пятнадцать миллионов отдали! Хоть сто тысяч у тебя осталось на черный день?! Мы снимем комнату. Где угодно. Хоть в коммуналке с алкашами и тараканами. Лишь бы без брокколи и китов этих проклятых!
– Нет денег, говорю же! Ноль! Зеро! Я вложился в новый перспективный проект. Крипто-хомяки. Это игра такая в Телеграме. Надо тапать по экрану круглые сутки, монетки собирать. Скоро листинг будет на бирже, озолотимся все...
Я сделала глубокий вдох и шагнула в кухню.
– Всем добрый, замечательный вечер! – мой голос прозвучал хлестко, как выстрел стартового пистолета на соревнованиях.
Отец от неожиданности выронил лопатку на пол. Мать поперхнулась куском батона и начала громко, надсадно кашлять, багровея. Славик инстинктивно вскочил, прикрывая собой банку дешевой тушенки, словно это была амбразура, которую нужно защитить ценой жизни.
Я медленно, чеканя шаг, подошла к плите. Посмотрела на шипящую сковородку. Перевела холодный взгляд на отца.
– Папа. Что это такое?
– Э-э-э... Это... Лекарство, – брякнул отец первое, что пришло ему в паникующий мозг. – Народный старинный рецепт.
– Лекарство из говяжьего жира сомнительного качества и быстрых углеводов? – я покачала головой, профессионально изображая глубочайшее разочарование и вселенскую скорбь. – Вы меня обманываете. Я ради вас стараюсь. Всю душу вкладываю в ваше выздоровление. Покупаю фермерский шпинат по бешеной цене. Заказываю спирулину. А вы... Вы не цените мое гостеприимство. Вы топчете мою заботу грязными ногами.
– Ир, кончай цирк, – попытался встрять Славик, напуская на себя вид альфа-самца. – Они взрослые, адекватные люди. Что хотят, то и едят. Заморила родителей голодом. Они у тебя скоро прозрачными станут, ветром сдует.
Я медленно повернулась к брату. Улыбка сползла с моего лица, оставив только холодный, снайперский прищур, от которого подчиненные на работе обычно начинали заикаться и пить валерьянку.
– Славик. Дорогой мой, любимый братец. Ты пришел в мой дом. Принес сюда пищевой яд. Ты хочешь, чтобы у папы холестерин подскочил до небес от твоей соевой тушенки за девяносто рублей? Ты готов взять на себя ответственность за его сосуды? Ах да, у тебя же нет денег даже на вай-фай. Ты целыми днями тапаешь нарисованного хомяка в телефоне, пока родители просят милостыню.
Славик побледнел, сглотнул и отвел взгляд, начав нервно теребить свою бороду.
– Значит так, – я снова лучезарно, широко улыбнулась родителям, показав все зубы. – За грубый срыв диеты у нас предусмотрено строгое наказание. Завтра весь день – лечебное голодание на воде с куркумой. Полное очищение организма. И генеральная уборка балкона. Там окна грязные, пыль с дороги осела. Будем мыть. Экологичными тряпочками из микрофибры. Без химии. Тереть придется долго, до скрипа.
Отец издал долгий звук, похожий на предсмертный стон раненого лося в тайге.
Мать схватилась рукой за грудь.
– Ирочка... Я не выдержу... Я прямо сейчас упаду с табуретки...
– Выдержишь, мамочка! Человек может абсолютно все, если его правильно мотивировать! Я вас так сильно люблю, что не дам вам зачахнуть от гиподинамии и лени в четырех стенах!
Я решительно взяла сковородку с макаронами за раскаленную ручку и безжалостно, одним плавным движением вывалила ее содержимое прямо в мусорное ведро. Шлеп.
– Спокойной ночи. Отбой ровно через десять минут. Славик, на выход. Твои крипто-хомяки заждались, тапать пора, а то биржа закроется.
Исход улиточных инвесторов
Развязка этой драмы наступила на седьмой день.
Утро началось как обычно, строго по расписанию. В 5:45 я встала, потянулась, взяла телефон и включила бодрый спортивный марш на полную громкость. Но в этот раз, когда я подошла к двери, из комнаты гостей не донеслось ни привычных стонов, ни недовольного кряхтения, ни шуршания одеял.
Я резко распахнула дверь.
Кровати были аккуратно, по-армейски заправлены. Родители сидели на своих огромных чемоданах. Полностью одетые. Отец сидел в плотной осенней куртке, застегнутой на все пуговицы до самого подбородка, несмотря на то, что за окном было плюс двадцать градусов и ярко светило утреннее солнце. Мать держала сумку на коленях, вцепившись в ручки побелевшими пальцами, и смотрела на меня воспаленными, затравленными глазами человека, чудом избежавшего казни.
В коридоре, переминаясь с ноги на ногу, стоял Славик. У него был помятый вид человека, которого подняли с постели под дулом пистолета в пять утра.
– Доброе, бодрое утро! – радостно, на полтона громче обычного возвестила я. – А мы куда-то собрались в такую рань? Мы же сегодня планировали осваивать новую дыхательную гимнастику Стрельниковой на балконе!
Мать резко, как на пружинах, вскочила с чемодана.
– Хватит, Ира. Спасибо. Мы... мы погостили. Полечились на славу. Пора и честь знать.
– Как пора? – я всплеснула руками, картинно, до предела округлив глаза. – Вы же хотели остаться на все лето! А как же свежий загородный воздух? Лесопарк? Уход и забота? Борщи, которые вы собирались мне варить на моей кухне? Кстати, вы так ни одного и не сварили. Я вчера специально купила чудесную, полезную диетическую свеклу без нитратов...
Отец вздрогнул всем телом при слове «свекла». Он молча схватил два самых больших, неподъемных чемодана и попер на выход с такой космической скоростью, словно ему снова было двадцать лет, а сзади гнался военком с повесткой.
– Мы посовещались и решили, что Славику мы сейчас нужнее! – с надрывом, трагично произнесла Зоя Петровна, протискиваясь мимо меня в коридор. – Ему очень тяжело. У него жуткий стресс из-за краха бизнеса. Мы поедем к нему. Будем поддерживать сына в трудную минуту.
Славик издал нечленораздельный, жалобный писк. Поддерживать они его будут. В однокомнатной обшарпанной хрущевке с продавленным диваном и неработающим интернетом. Без копейки денег на счету. Три взрослых человека на тридцати квадратных метрах площади, где на кухне не развернуться вдвоем. Это будет поистине потрясающее, незабываемое лето для них всех. Настоящая школа выживания.
– Ой, как жаль! Какая потеря для нашего санатория! – я приложила руку к груди. – Но я же не могу вас держать силой в заложниках. Вы свободные, взрослые люди. Славочка, помоги маме с пакетом. Там рассада осталась. На балконе у тебя посадите. Будете свои витамины выращивать.
Славик злобно, исподлобья зыркнул на меня, выхватил у матери шуршащий пакет с черной землей и выскочил в подъезд, громко топая по ступенькам.
Зоя Петровна задержалась в дверях на секунду. Она посмотрела на меня долгим, очень сложным взглядом. В нем читалась гремучая смесь обиды, полного непонимания ситуации и какого-то первобытного ужаса перед собственной дочерью.
– Злая ты стала, Ира. Жестокая, расчетливая. Никакого уважения к возрасту и сединам.
– Мамочка, – я подошла вплотную, не переставая ласково, безмятежно улыбаться. – Я просто отдала вам всю ту заботу, которую вы объективно заслужили. Вы же сами на кухне сказали: мы семья. А семья – это когда все по-честному, без обид. Пятнадцать миллионов за дачу – Славику на его грандиозные проекты. А вам – здоровье, сельдерей, скандинавская ходьба и моя безграничная любовь. Берегите суставы, мамочка.
Я закрыла дверь. Тихо щелкнула металлическим замком, поворачивая его на два полных оборота.
В квартире стояла божественная, кристально чистая тишина. Не было слышно ни шарканья старых тапочек по паркету, ни недовольного бубнежа телеведущих, ни тяжелых вздохов отца, ни стонов матери о загубленном бизнесе на несчастных улитках. Только холодильник тихонько урчал на кухне.
Я прошла на кухню. Открыла шкафчик. Достала из самого дальнего, темного угла верхней полки припрятанную пачку нормального, крепкого черного кофе. Насыпала три ложки в медную турку. Сварила. Достала из тайника за банками с крупой кусок запрещенного, безумно калорийного сыра с голубой плесенью.
Вышла на лоджию с чашкой в руках. Утреннее майское солнце ласково, приятно грело лицо. В пластиковых ящиках с землей гордо и упрямо торчали чахлые, зеленые ростки микрозелени.
Внизу, во дворе, Славик пытался с матом запихать три огромных чемодана в крохотный багажник своего старого «Форда». Чемоданы сопротивлялись. Отец нервно курил, отворачиваясь от матери, стрельнув сигарету у проходящего мимо дворника. Зоя Петровна сидела на переднем пассажирском сиденье, скорбно поджав губы и прижимая к груди горшок с рассадой помидоров.
Машина чихнула сизым, вонючим дымом, взревела мотором и медленно выехала со двора, увозя моих дорогих инвесторов навстречу крипто-хомякам и суровой, беспощадной реальности.
Я отпила обжигающе горячий, горький кофе. Хрусть. С наслаждением откусила сыр.
Санаторий «Ирочка» объявляется закрытым. Навсегда.
Подписывайтесь на канал и поддержите меня, пожалуйста, лайком .
Буду всем очень рада! Всем спасибо!
Рекомендую: