Марфа проснулась затемно, и первое мгновение лежала, ожидая, что вот сейчас за переборкой закашляет Аксинья и позовёт. Переборки не было. Была одна изба, её собственная, с двумя окнами и печью, которую она вчера сама протопила и сама выгребла.
Она встала, подошла к окну. На лавке у окна стояла Захарова кружка — Марфа переставила её сюда с полки, чтобы утром падал на неё первый свет. За стеклом чуть серело.
Печь она затопила своими дровами. Поленница под навесом была сложена ровно: Фёдор в сентябре навозил, уложил в клетку, до весны хватило бы, а он ещё обещал добавить. Марфа поставила чугунок, отсыпала из своей кринки крупы. Крупа была её, купленная на свои, и кринка её, и стол, за которым она сидела.
На ферму она выходила затемно. Заведующий взял её на телят — Павел Кузьмич слово сказал, а взяли за руки: Марфа за неделю управлялась с молодняком так, что старшая доярка головой качала. Телята тянулись к ней, тыкались мордами, она поила их, чистила, стелила. Работа была ей своя, знакомая, только теперь за неё шли трудодни.
Вечером Марфа начистила картошки — и остановилась вовремя, на одного же надо. В первые дни руки по привычке тянулись начистить на пятерых, а лишнее выбрасывать рука не поднималась. Теперь приучилась к своей мере.
Зашёл Павел Кузьмич — глянуть, как устроилась. Марфа тут же поставила на стол картошку, хлеб, потянулась за кружкой.
— Да ты сядь, Марфа. Я не за угощеньем.
— Сейчас чаю налью.
— Сядь, говорю. — Он усмехнулся. — Всех кормишь. Отвыкай. Ты теперь не при чужом доме, а при своём.
Марфа села, но руки на столе не знали, куда деться.
— На ферме тобой довольны, — сказал Павел Кузьмич. — Заведующий говорит: за такими руками ходить не надо. Ты не думай, что из милости взяли. За дело взяли, за уменье.
Он посидел недолго, ушёл. А Марфа осталась одна в тёплой избе, где всё было её, и впервые за долгие дни не думала, кого ещё надо накормить до утра.
***
В старом доме всё складывалось не так, как рассчитывал Егор.
Он вставал по-городскому поздно, выходил на крыльцо, оглядывал двор и находил, чем распорядиться. Только распоряжаться стало некем. Фёдор с зари уходил на работу, а косу теперь правил себе сам, с вечера, как когда-то правила её Марфа. Еду в тряпицу собирал тоже сам. Лида доила Зорьку вовремя, кормила кур мерой, и хлеб у неё уже выходил пропечённый, без сырой середины.
Егор видел это и злился, сам не зная на что.
Раз он остановил Фёдора у ворот. Тот запрягал лошадь — собирался опять на отшиб, к Марфиной сторожке.
— Ты куда зачастил? — спросил Егор. — То дрова ей, то крыша. Свой двор гляди. Прясло который день валится, а ты чужую избу латаешь.
Фёдор затянул супонь, проверил.
— Прясло я вчера поправил. Погляди, коли не веришь.
— Не в прясле дело. — Егор подошёл ближе. — Ты семью держи. Родной дом. А то повадился к чужой бабе, вся деревня смотрит.
Фёдор выпрямился, поглядел на дядю ровно.
— Она не чужая. Мы это уже говорили, дядя, второй раз не стану. — Он взялся за вожжи. — Родной дом я не брошу, и мать не брошу. А куда мне ездить — сам решу. Двором распоряжайся. Мной — нет.
Он тронул лошадь и уехал, а Егор остался у ворот.
Днём, когда Лида месила тесто, Егор сел напротив, заговорил ласково.
— Лидка, ты руки в муке держишь, а могла бы в городе сидеть, в чистом. Я ж тебе обещал — пристрою. Скажешь только — увезу. А тут что? Тут завянешь при бабке да при печи.
Лида не подняла головы, вымесила, накрыла квашню полотенцем.
— А кто бабку обиходит, если я уеду?
— Найдётся кто. Марфу вон опять приспособить можно.
Лида вытерла руки.
— Вот оно как. — Она посмотрела на дядю. — Мне город, а Марфе — бабку. Ты меня зовёшь, чтоб себе тут руки развязать. Не за меня хлопочешь.
— Дура. Я тебе добра желаю.
— Может, и поеду когда. Только сама, не тобой пристроенная. И не за то, чтоб кого-то за меня к печке поставили. — Лида задвинула квашню к теплу.
Егор остался за столом один. Прежде довольно было слово сказать — и делали. Теперь он говорил, а каждый шёл своим делом.
***
Через неделю Егор пришёл к Марфе сам.
Пришёл под вечер, в городском пиджаке, оглядел сторожку с порога — чистую занавеску, поленницу, кринки на полке, Захарову кружку у окна. Марфа в это время просеивала муку на завтрашний хлеб. Кивнула ему на лавку и сеять не бросила.
— Садись, Егор.
Он сел, положил руки на колени, оглядываясь.
— Обжилась, гляжу.
— Обжилась.
— Вот я и пришёл по-доброму потолковать. — Егор говорил рассудительно. — Зла не держи. Что было, то было. А жить-то рядом. Давай по-людски.
Марфа сеяла. Мука ложилась ровной горкой, она отставляла сито, разбивала комки, сеяла снова.
— Говори.
— Я так думаю. — Он подался вперёд. — Ты при ферме живи, коли прижилась. А к матери заходи. Она хворает, уход нужен, а Лидка молодая, не умеет. Ты подскажешь, где поможешь. И по хозяйству Лидке покажешь, что да как. А мы тебя не обидим — молока дадим, муки, чего с погреба. По праздникам испечёшь, как раньше. Всем ладно будет.
Марфа просеяла, ссыпала муку в квашню, примяла ладонью.
— К Аксинье я зайду, — сказала она. — Когда сама соберусь. Не в работницы — проведать.
— Ну вот и...
— Погоди. — Она накрыла квашню полотенцем. — Лиде покажу, если Лида по-доброму попросит. Фёдору подскажу словом, коли надо. А жить, Егор, я больше ни при ком не стану. Ни при тебе, ни при твоём доме.
Егор нахмурился.
— Да я ж не в кабалу тебя. Я по-хорошему. За молоко, за муку...
— Мне за муку кланяться незачем. У меня своя. — Марфа показала на полку, где стояли её припасы. — Я на ферме работаю, идёт мне заработок. Голодная не сижу, печь свою топлю. Что мне твоё молоко?
Он не нашёлся сразу.
— Значит, не хочешь по-людски, — сказал он наконец.
— Отчего же. По-людски и хочу. — Марфа села напротив, сложила руки. — Захочу — приду. Попросят по-доброму — помогу. А по указу я отходила. Десять лет отходила. Хватит.
Егор посидел ещё, поглядел на неё, на избу, встал.
— Ну, гляди. Твоё дело.
Он вышел. Марфа подождала, пока стукнет калитка, и снова взялась за сито: хлеб надо было домесить на завтра, а завтрашний день был её.
***
Аксинья Петровна в те дни всё чаще молчала.
Она лежала, глядела в потолок и думала о том, чего прежде не думала. Сын был рядом, кровный, ходил по дому хозяином — а тепла в доме не стало. Ушло тепло с той женщиной, которую Аксинья десять лет держала при себе и звала помощницей.
Раз она позвала Фёдора.
— Федя, свези меня к Марфе.
Фёдор поглядел на бабку удивлённо.
— Куда тебе, ба, в такую даль. Растрясёт.
— Свези. Пока не поздно совсем. — Аксинья приподнялась на локте. — Мне к ней надо. Самой.
Егор обернулся от окна.
— Куда ей ехать. Лежала бы. Марфа и так всё поняла, чего унижаться, ездить, кланяться.
— Это ты чтоб не кланяться, — сказала Аксинья с кровати. — А мне надо.
Первый раз она сыну поперёк сказала, и Егор смолчал.
Фёдор запряг лошадь, настелил на телегу сена, вынес бабку на руках, укутал. Повёз тихо, объезжая колдобины.
Марфа увидела в окно, как телега сворачивает к сторожке, как Фёдор снимает с неё бабку. Вышла на крыльцо, вытирая руки.
Аксинья стояла у телеги, держась за Фёдорово плечо, маленькая, в большом платке, и смотрела на Марфину избу — на занавеску, на поленницу, на дым из трубы.
— Пусти погреться, Марфушка, — сказала Аксинья. — Замёрзла в дороге.
— Заходи, Петровна. Печь топлена.
Марфа завела старуху в избу, усадила на лавку к теплу. Аксинья села, огляделась. Всё было бедно и чисто: выскобленный стол, занавеска, кринки, а на лавке у окна — Захарова кружка.
Аксинья долго глядела на кружку.
— Отдала я тебе её, — сказала тихо. — И правильно. Твоя.
Она развязала узелок, что держала на коленях, и выложила на стол скатерть — белую, с мережкой по краю, годами лежавшую в сундуке.
— Вот. Берегла. Для Егора берегла, к его приезду. А постелю тебе. — Аксинья разгладила скатерть. — Ты не серчай, что поздно. Я, Марфушка, всю жизнь за кровь держалась. Думала, кровь удержит. А удержала ты. Своей ты была больше многих, а я не разглядела.
Марфа не ответила сразу. Взяла скатерть, расправила на своём столе. Потом поставила самовар, достала свои чашки, нарезала хлеба и поставила чай перед Аксиньей — не как невестка перед свекровью, а как хозяйка перед гостьей, в своём дому, за своим столом.
— Пей, Петровна. С дороги.
Аксинья взяла чашку обеими руками, отпила.
— Ты... разреши мне заходить-то. Иногда. Просто посидеть.
— Заходи. Двери открыты.
Больше Аксинья ничего не просила, а Марфа ничего не прощала словами. Они пили чай, старуха грела руки о чашку, и этого на первый раз было довольно.
***
К осени о Марфе в деревне говорили как о поднявшейся. На ферме её ставили в пример, изба её глядела веселей многих, и мимо не проходили без слова.
Раз у правления Егор при мужиках обронил:
— Ну, Марфа-то пристроилась. Благодаря нам и пристроилась. Кабы не наш дом — где б она была.
Павел Кузьмич стоял тут же, повернулся к нему.
— Это как — благодаря вам? — сказал он негромко. — Её на ферму за руки взяли, не за твой дом. Десять лет она вас держала, а как ушла — вы и рассыпались. Не она вами пристроена, Егор. Хвалиться-то погоди.
Мужики молчали, и никто Егора не поддержал.
Фёдор той осенью ездил к сторожке чаще прежнего — уже с расчётом на зиму. Крышу перебрал, где текло, заменил гнилые тесины. Старую дверь снял, навесил новую, крепкую, с засовом. Прясло у огородца поставил заново, натаскал земли на грядки, чтоб по весне было где садить. А раз привёз доску, выстругал полочку.
— Это подо что? — спросила Марфа.
— Под кружку. Чего ей на лавке стоять. Пусть на месте будет.
Он приладил полку у окна, поставил на неё кружку отца. Марфа глядела, как он это делает, и молчала.
А Лида пришла с хлебом. Пришла под вечер, через выгон, несла завёрнутый в чистое полотенце каравай — свой, испечённый своими руками. Развернула на столе.
— Сама пекла. Погляди, пропёкся ли. Ругай, если что.
Марфа разломила. Хлеб был ровный, с гладким исподом, рука уже привыкла — видно было, не первый.
— Хороший хлеб. Хозяйский.
Лида зарумянилась. Та девчонка, что весной стыдилась перешитого платья и простоты, теперь принесла Марфе свой хлеб и стояла, ждала, хорошо ли.
Осенним вечером собрались у Марфы за столом.
Фёдор натопил печь своими дровами, натаскал воды. Лида поставила свой хлеб, нарезала, разлила молоко. Аксинью привезли к вечеру, укутанную, усадили на лавку к теплу. Скатерть, что она привезла, лежала на столе.
Марфа сидела во главе, в своём дому. Лида пододвинула ей хлеб. Фёдор налил ей молока.
По старой привычке Марфа шевельнулась было встать — подать, поглядеть, у кого пусто. И осталась сидеть. Сама осталась, никто не просил.
А Егор в тот вечер шёл старой дорогой мимо фермы. Увидел в Марфином окне свет, услышал за окном голоса — Фёдоров, Лидин, мамин. В старом его доме остались стены, а тут, в чужой когда-то сторожке, собрались все, кем он думал распоряжаться. Он постоял и пошёл дальше. Говорить было нечего и не с кем.
В избе было тепло. Марфа сидела у своего окна, и руки её, что десять лет не знали отдыха, лежали на коленях спокойно.