Марфа поднялась, когда в окне ещё стояла ночь. Половицы держали ночной холод, и она прошла по ним, не зажигая света, — этот пол её руки знали и вслепую.
В печи под золой держался вчерашний жар. Марфа разгребла угли, сунула бересту, сверху лучину. Огонь взялся сразу. Она навесила чугун с водой и пошла во двор.
Зорька переступила в стойле, повернула голову. Марфа села на низкую скамеечку, прижалась лбом к тёплому коровьему боку. Молоко зашло в подойник ровными струйками. Корова тянулась мордой к траве, что Марфа с вечера набросала в ясли, и жевала, пока её доили.
Процедила молоко, отлила в кринку для Аксиньи Петровны — той с утра нужно было тёплое, парное, иначе к полудню начинала жаловаться на нутро. Остальное снесла в погреб, в холод.
К тому часу, когда в избе кто-то завозился, у Марфы уже подошло тесто, картошка варилась в мундире, на загнётке стыла миска с творогом.
Первым встал Фёдор. Плеснул в лицо у рукомойника, фыркнул.
— Марфа, рубаха где? Синяя.
— На жерди досыхает, с вчера. Я тебе из сундука достала, чистую.
Он натянул рубаху, сел к столу. Марфа поставила перед ним картошку, творог, кружку молока. Ел он быстро, как едят молодые, когда впереди день на покосе.
— Чего вскинулась чуть свет? Поспала бы. Я б и сам нашёл.
— Нашёл бы, да в обед.
Он не ответил, дожевал, сгрёб в тряпицу хлеб и пару яиц, что она ему завернула с собой. У порога взял косу — Захарову, другой в доме не водилось, а эту Марфа правила да берегла. Дверь стукнула.
Марфа постояла у окна. Фёдор шёл через двор, неся косу на плече так же, как когда-то носил её муж. Захар и поставил мальчишке руку — первые прокосы Фёдор сделал этой косой, на ближнем лугу, под его приглядом. Теперь косит сам.
На столе оставалась ещё одна кружка. Женщина достала её по привычке, как доставала каждое утро, и так же отнесла обратно на полку. Кружка была Захарова. Стояла она всегда с краю, у окна, где он любил сидеть.
Десять лет назад Марфа вошла в этот дом молодой женой и осталась, когда Захара не стало. Сперва ей говорили: поживи, переждём трудное, свекровь Аксинья на ноги встанет. Сын Федя подрастёт, дочь Лиду в люди выведем. У него были дети от первого брака.
Первую зиму Лиде было шесть, она цеплялась за Марфин подол и одна на двор не шла. Свекровь слегла надолго, Федя-подросток ел за троих и бегал в школу в соседнее село. Топить, доить, собирать Фёдора, обряжать Лиду — всё легло на молодую женщину.
Девчонка выросла. Парень косит на дальней пожне. Аксинья на ноги так и не встала, а трудное сделалось просто жизнью, и считать его трудным стало уже некому.
***
Свекровь проснулась тяжело, с кашлем, и Марфа по этому кашлю ещё из кухни поняла, что день будет долгий. Отнесла ей тёплое молоко, поправила под спиной подушку, подала платок.
— Холодное молоко-то.
— Парное, Петровна. Только из-под коровы.
— Парное... Раньше парное сладкое было. А ноне всё не то.
Невестка не стала спорить. Подоткнула одеяло, собрала со стола вчерашние склянки.
— Егорушка мой старшенький молоко любил, — сказала Аксинья ей вслед. — Бывало, кринку выпьет и ещё просит. Вот сын был.
Марфа вышла, не ответив.
Лида встала к девяти, как встают, когда впереди лето и спешить некуда. Села к столу, ковырнула творог.
— Марфа, ты моё синее платье не видала?
— Видала. Распорола. Под мышками протёрлось, я вставку подложила, к вечеру дошью.
Лида подняла глаза.
— Опять перешивать? Я ж в нём в райцентр собиралась. Там девки в готовом ходят, из сельмага. А я в латаном.
— В чистом пойдёшь. Вставку из того же ситца взяла, не видать.
— Тебе не видать.
Марфа отложила нож, которым чистила картошку, вытерла руки о фартук. Это платье она шила Лиде ещё к восьмому классу, перешивала третий раз, и каждый раз ткани оставалось меньше. Сказала только:
— Доешь. Творог свежий.
Лида доела, ушла к подружке. Марфа осталась с картошкой.
Сестра звала её к себе, в свою деревню, ещё на другой год после беды: брось чужих, чего на них спину гнуть, у нас угол найдётся. Мачеха в тот вечер заплетала падчерице косу на ночь, и девчонка уснула у неё под боком, не отлепить. Сестре она отписала, что покуда не может.
***
Весть пришла к обеду. Лида прибежала не от подружки, а с почты, и в руке у неё было письмо.
— От дяди Егора! Ба, Егор пишет!
Аксинья Петровна, что с утра не вставала, села на кровати сама, без помощи.
— Читай. Читай, девка, не тяни.
Лида читала по складам, торопясь. Егор писал коротко: дела устроил у себя в городе, на родину тянет, приедет на той неделе, на мать поглядеть, на хозяйство.
В избе сделалось другое. Аксинья спустила ноги с кровати, потребовала клюку и пошла по горнице, трогая занавеску, скатерть, прикидывая, что покажет сыну.
— Марфа! Полы вымой с дресвой. Половики выбей. Самовар почисти, потускнел весь. И достань, что припрятано.
— Что достать, Петровна?
— Всё доставай. Масло достань, варенье морошковое, что берегли. Егор едет. Чтоб стол был как у людей.
Марфа достала. Морошковое варенье стояло в погребе с осени, его берегли к большому дню, и большой день всё не приходил. Теперь пришёл.
Лида крутилась рядом, румяная.
— Может, он меня в город возьмёт? Он же там устроен. Сказал бы бабуле — пусть Лидка со мной едет, на работу пристрою...
— Размечталась, — сказала Аксинья, но не сердито. — Хотя Егор — он может. Егор всё может.
Фёдор вернулся с покоса затемно. О письме узнал у порога, от Лиды. Постоял, снял сапоги.
— Приедет — приедет. Чего шуму-то.
Но Марфа видела: он тоже прислушался.
***
Через два дня, в самый зной, зашёл Павел Кузьмич, бригадир, — спросить, выйдет ли Фёдор в субботу на ближний луг. Марфа в это время вынимала хлебы из печи, на загнётке стыли шаньги, в сенях квасилось тесто на завтра, и тут же с лавки Аксинья диктовала, что ещё надо к приезду.
Павел Кузьмич постоял в дверях, поглядел.
— Печёшь, Марфа? Дух на всю улицу.
— Егор едет. Готовимся.
— Это который старший, городской? — Он взял протянутый шаньгу, надкусил. — Тесто, скотина, старуха, огород — и всё на тебе одной. Фёдор-то хоть дров наколол? Скажу ему, чтоб наколол.
— Наколет. Не маленький.
Павел Кузьмич доел, кивнул и ушёл. Аксинья проводила его взглядом.
— Ходят, едят... Лучше б сено возили вовремя.
***
Егор приехал в субботу, к вечеру, на попутной машине, что подбросила его от райцентра. Марфа увидела его первой, из окна, — как он шёл от ворот через двор: неторопливо, оглядывая всё хозяйским глазом, останавливаясь то у поленницы, то у хлева.
Был он крупный, чисто одетый, в городском пиджаке, с фанерным чемоданом в руке. На крыльце потопал ногами, хотя грязи не было, и вошёл. В сенях он приостановился, тронул косяк — там когда-то зарубками метили его рост — и провёл пальцем по старой метке. Потом шагнул в горницу.
Аксинья Петровна заплакала, потянулась к нему с кровати.
— Егорушка! Сынок! Приехал...
— Здравствуй, мать. Ну, чего ты, чего. — Он обнял её, похлопал по спине, оглядывая избу поверх её плеча. — Постарела. Худо тебе тут?
— Хвораю всё, сынок. Спасибо, Марфа помогает.
Егор повернулся к Марфе. Оглядел — фартук, платок, руки.
— Здравствуй, Марфа. Живёшь, значит, ещё тут.
— Живу. Здравствуй, Егор.
Он поставил чемодан, прошёл к столу и сел — у окна, на Захарово место. Марфа на миг остановилась с тарелкой в руках, потом поставила её перед ним.
— Лида где? Фёдор? — спросил Егор, оглядывая горницу.
— Фёдор на покосе, к ночи будет. Лида прибежит, как узнает.
***
К ужину собрались все. Фёдор пришёл усталый, с травой на рубахе, Лида прибежала от подружки, переодетая в то самое перешитое платье.
Марфа собрала стол. Достала всё, что берегла: масло, морошковое варенье, солёные рыжики, дневные шаньги. Перед Егором поставила первым.
Егор ел плотно, хвалил.
— Вот это стол. В городе такого не поешь. Шаньги — мать пекла?
— Марфа пекла, — сказала Аксинья. — Я уж не у печи.
— Умеет, — обронил Егор и потянулся за второй.
— А ты, Марфа, при доме так и осталась. — Сказал он без злобы, даже мягко. — Хорошо, что мать не одна вековала. Спасибо тебе. Сколько ты уж тут — годков пять?
— Десять, — сказала Марфа.
— Десять. — Егор кивнул, будто число это ничего не весило. — Ну, в обиде не оставим. Отплатим.
Марфа поставила перед ним рыжики и отошла к печи. Поев, он откинулся, оглядел избу — стены, потолок, окна.
— Дом-то осел. Углы повело, крыша ждёт. Запустили вы тут без хозяина. — Говорил он спокойно, по-хозяйски. — Ничего, я погляжу, что к чему. Двор перебрать надо, хлев новый рубить, мать в тепло перевести, к печи поближе. Фёдор, ты чего молчишь? Парень взрослый, а хозяйства не держишь.
— Я кошу. Тружусь, — буркнул Фёдор.
— Косишь. А дом на ком? — Егор обвёл рукой горницу. — Ладно, разберёмся. Я ж не чужой, своё налаживать приехал.
Аксинья закивала.
— Вот, вот. Хозяин в дом — и порядок. Я уж заждалась, Егорушка. Думала, не дождусь, чтоб ты всё в руки взял.
Лида подалась вперёд.
— Егор, а правда, что ты в городе хорошо устроен? Мне б тоже... мне б на работу куда, я ведь могу...
— Поглядим, Лидка. Девка ты ладная, чего тут пропадать. Это решим.
Фёдор молчал, катал хлебный шарик.
Марфа стояла у печи, потом начала убирать со стола. Снимала миски, кружки. Дошла до Захаровой кружки, из которой нынче пил Егор, постояла с ней, отнесла к рукомойнику.
В этом разговоре — про дом, про двор, про мать, про детей — Марфы не было. Только руки её были: ставили на стол, убирали со стола.
***
Посуду Марфа домыла, когда в избе уже погасили большой свет и легли. Аксинья с Егором остались за переборкой, в горнице, — мать не отпускала сына, говорили вполголоса. Марфа стояла у рукомойника, домывала последнюю кринку, и слова доходили через тонкую переборку сами, без её воли.
— ...Лида-то выросла, гляжу. И Фёдор мужик уже, — говорил Егор. — Своими ногами стоят.
— Стоят, слава богу. Подняли.
— Вот я и думаю, мать. Раз дети поднялись, раз я вернулся — надо и с Марфой решить. Что ей тут вековать? Чужая ведь баба, не родная нам. Десять лет пожила, помогла — спасибо ей. А теперь пускай и своя жизнь у неё будет.
— Куда ж она...
— Найдётся куда. Не маленькая. Дом-то наш, кровный. Тебе под старость я опора, не она.
Аксинья помолчала.
— Оно так, конечно. Кровь есть кровь. — И, погодя, тише: — Хотя ходила она за мной. Грех гнать-то.
— Никто не гонит. По-доброму. Поживёт, пока не устроится.
Марфа стояла с кринкой в руках, и вода стекала с пальцев на пол. Десять лет она кормила всех — Аксинью парным по утрам, Фёдора в тряпице на покос, Лиду творогом, заезжего гостя, бригадира с улицы. Нынче Егора, первым, с лучшего блюда. А теперь за переборкой решали, куда её девать, и решали без неё, как решают про лишнюю вещь.
Она домыла кринку, вытерла. Захарову кружку поставила на полку, к стене, на привычное место. Погасила лампу и легла на свою лавку у печи, с краю, где спала все эти десять лет.
За переборкой ещё говорили, тихо, про дом, про двор, про то, что теперь всё пойдёт по-новому...
Продолжение:
Друзья, сегодня радостная новость — пришёл девятый донат 🎉
Я обещала рассказывать про каждый, и слово своё держу. Ведь для меня это не просто сумма, а знак, что деревенские истории находят отклик в ваших сердцах.
Нас уже 6700!! Спасибо каждому, кто заходит читать, делится мыслями в комментариях, поддерживает меня добрым словом.
Без вас этих историй бы не было. Светлого всем дня. Не скучайте — впереди ещё много интересных историй 🌷
Ваша Мара
Оставляю ссылку здесь, вдруг вам захочется отстегнуть мне на мою великую цель))