И вот, картина маслом!
Всех троих мать держала в строгости. Поблажек никому не делала. Всех троих приучала к труду (ОПТ по-старосоветски), не баловала, не выделяла любимчиков. Наказывала за проделки. Соседка, (мировая баба, всегда Свете рада, даже на чай не раз приглашала, поболтать – большая любительница) с удовольствием рассказывала про случай из «соседской жизни».
Однажды, когда она и Светина мама были совсем молодые, и дети их, соответственно, очень маленькие, пришлось зайти к Анне за какой-то мелочью, то ли солью, то ли сахаром. Заходит, смотрит – Анька одна, никого из троих рядом нет. А погода на улице плохая, гулять ребенка не отправишь.
- Где твои-то? – спрашивает.
Анна бровью повела так грозно, потом головой кивнула в сторону туалета. Соседка не поняла. Аня картинно, прямо, как театре, дверь в туалет открыла… А там – Господи, Боже, все трое, как на старой жеманной фотографической карточке, сделанной в городском ателье прошлого века…
- Ты, значит, на унитазе сидишь. Ирка – у тебя на коленях, палец во рту. Сашка, как путний, стоит около, руку тебе на плечо положил… не могу, умора, только галстука не хватает… Ни улыбки, ничего. Я, значит, спрашиваю: «Аня, это что за фиговина? Ты чего их в туалете закрыла?» А Анька говорит, мол, наказаны, мол, все трое… За что? А у вас, смотрю, все игрушки, ну все, и мягкие, и пластмассовые, и всякие – порезаны. Животы распороты. Вареньем политы, типа кровь. Вилки, ножи, вата, аптечка мамкина разворошена.
- В госпиталь играли. В военный. Аптечку распотрошили начисто. Как достали, ума не приложу. Я их по законам военного времени в карцер отправила.
- За что? Они ведь раненых спасают, - еле сдерживаясь от смеха и ужаса от масштаба бедствия, спросила соседка.
- Умерли у них все раненые, - хмыкнула Анна, - разрезать – разрезали, да не заштопали. Вечером будет у нас урок кройки и шитья…
Да, мама никому спуску не давала. И никто на маму тогда не обижался. Даже мелкая Ирка. А Сашка маму жалел. А Света… Света ревновала маму и к Сашке, и к Ирке, вот такой она уродилась. И сейчас не понимает даже, почему Анна к ней до сих пор предвзято относится, ведь к брату и сестре с годами смягчилась. Возраст ли, чувство вины или справедливости, кто знает.
Ведь ни Саша, ни Ира не стали лучше, ведь совершенно невозможные, неумные, непрактичные, и еще раз тысячу «не»! И сейчас маленькая Даша подняла визг из ничего, а Ира квохчет над ней, как наседка. Попробовала Ирка бы такой концерт устроить двадцать лет назад!
- Дашка, прекратить истерику! – Анна даже голос не повысила, просто придала ему особый железный нажим.
Даша примолкла моментально и даже сама сняла с себя куртку и ботиночки. Чинно проследовала в ванну, протянула ручонки – до раковины еще пока не дотягивается. Ирка подскочила следом. Помыли руки с мылом. Дашка к бабке – на, смотри, мылом пахнут. Не врет, мол.
Нет, мать из ума не выжила, по-прежнему к детям строга. К маленьким детям. А к Ире, к взрослой Ире - сю-мусю. Фу.
Улыбаемся, Светлана. Улыбаемся. У нас очень дружная семья!
Семейный обед прошел ровно, все были милы и тактичны. Дашка не раздражала – без капризов съела суп, выпила чай с пирожком и выползла из-под стола в комнату, к игрушкам, старым игрушкам в старой коробке, тем самым, собственноручно заштопанным Дашкиной мамой и Дашкиными тетей и дядей. И отстиранными собственноручно. Не игрушки – легенда. И та вредная и балованная Дашка даже не пикнет что-то против. На территории бабушки капризничать не положено – амба.
Света нутром почувствовала – пора уходить. Всем в её присутствии было неудобно, скованно, как (а Светлана так всю жизнь) в тугом корсете. Мамочкины детки стеснялись собственной сестры. Успешной и правильной, в отличие от них. Да, успешной и правильной. И не надо тут про гордыню. Это труд. Невероятный труд, делать свою жизнь самой, без чьей-то помощи. Без денежных вливаний. Тряпочные мамочкины детки. Да и сама мамочка, волевая Анна, оказалась тряпочной, мягкой, несостоявшейся. Ну, чем ей гордиться? Вдовьим горбом, от которого давно пора избавляться! Тремя детьми от разных мужиков… Тих-ха! Улыбаемся, машем ручкой…
- Светка, куда полетела, а кофейку? Сама принесла и сама же…
- Нет, мам, не успеваю, мам, - Светлана чмокнула мать в щеку.
И, как бы между прочим, достаточно громко, чтобы Саша и Ира услышали:
- Надо еще вещи собрать. Завтра в круиз!
И – шмыг на улицу. Пускай перемывают ей косточки, неудачники!
Завела машину и плавно, не без элегантной осторожности, выехала из зеленого, наполненного старенькими пятиэтажками, двора. Вперед, на шумную городскую дорогу, в поток машин, в жизнь и энергию. По пути надо бы заехать в малюсенький магазинчик на центральной улице – себе любимой купить пачку хорошего кофе (это суровое правило – кофе должен быть исключительно хорошим) да лететь домой, в душ и на диван, и спать, спать, спать…
А в магазине выяснилось – забыла сумку с карточками, наличностью, документами у мамы. Так спешила выскочить и выскочила с ключами от машины в руке. Телефон? Телефон, разумеется, в сумочке. Бал-и-и-и-и-н…
Наверное, потому и считается плохой приметой возвращение с начатого было пути. Поехал муж в командировку и вдруг вернулся… А там…
«К жене пришел молодой любовник, когда муж ходил за пивОм!»
Смешная песенка. Лолита тогда была худой и очень аппетитной.
И вот Светлана паркует машину (на другом месте, старую, фу ты, черт, постоянную Светкину парковку какой-то долдон занял) и через две ступеньки спешит наверх, а на лестнице встречает Иру. С Дашкой. И с сумкой. Полной. Продуктов. Которые Света купила. Для матери. На целых две недели! Отборная говядина. Чай дорогущий. Сервелат. Сосиски. Сыр, такой, с огромными дырками, изумительного орехового вкуса… Красная рыба, оливки, конфеты и еще по мелочам, разные вкусняхи, которых мать Светы долгое время была лишена по причине своей многодетности, незамужества, малюсенькой зарплаты и просто отвратительного периода в жизни страны…
Свету захлестнула ярость. Ни о каких улыбках больше никаких речей. И даже не заикайтесь! Она с трудом подбирала слова. Не то, чтобы не матерные, просто дыхалки не хватало.
- Ты. Тащишь домой МОИ продукты. Почему?
- Ты же их сама маме отдала, Света. Чего ты? Мама не ест такие вещи. – Ирка прижалась к стене, она растерялась, испугалась, как пугаются застуканные на месте кражи воры.
Светлана со всей мочи выдернула из рук ошарашенной сестры сумку. Можно было бы вырвать руку – она бы и руку вырвала.
- Это! Не! Твое! Ты! *ука ленивая! Попрошайка! Пшла отсюда! Пшла отсюда!
Светкины глаза горели, она совершенно потеряла контроль над собой, когда следишь за ситуацией как бы со стороны, видишь героев и оцениваешь их поведение. Как бесстрастная камера видеонаблюдения. Света кричала. Даже нет. Орала на родную сестру так, что та чувствовала капельки слюны из раззявленного Светкиного рта, брызгающие на Иркино красное от стыда лицо.
- Ты! *варь тупая, ничего тяжелее ложки и … в своей жизни не держала! Кто тебе позволил? Брать? Чужое!
«Камера» сломалась.
На крик выскочили мать и Саша. Они оттаскивали Светлану от Ирины. Мать что-то там квохтала. Сашка буквально заволок Светлану в квартиру.
- Сволочи! Паразиты! Неблагодарные *вари-и-и! – кричала Света. Или то, что вселилось в неё. Или спало до поры.
Ирка застыла, как парализованная.
И на всю эту безобразную, отвратительную, выпуклую в своем безобразии и отвратительности сцену смотрела Дарья. Глаза ее, круглые, выпуклые, ошарашенные, блестели, как стеклянные линзы камеры. Только линзы фиксируют сцены без пристрастия. А Даша была живым человеком. Маленьким, избалованным, но – человеком. Ребенком.
***
- Успокоилась! Быстро! – он не кричал. Но в голосе звучал материнский металл.
Светлана тяжело дышала. В зеркале отражалось её белое лицо.
- Успокоилась?
Она молчала. Брат погремел чем-то в маминой аптечке. Вернулся с корвалолом.
- Я за рулем, - прохрипела Света, - воды лучше дай.
- Я тебя отвезу, - сказал Саша, - но метнулся в кухню и принес огромную кружку воды.
- Вернулась зачем?
- За сумкой.
- Забирай. Пошли.
- Не пойду, там ЭТА.
- Прекрати истерику. Пошли.
Мать и Ирка сидели на скамейке у детской площадки. Дашка – между ними. Обнялись, объединились, создали уютный кружок. Саша нескромно, даже грубо протащил Светлану мимо них, усадил на пассажирское сиденье.
- Ключи в зажигании. Дура, что ли? – беззлобно пробурчал он.
Светлана не отвечала. Когда автомобиль тронулся с места и резво прошуршал шинами мимо детской площадки, Света поймала взгляд матери: свинцовый, тяжелый, упрямый.
Ни слова по дороге. Мертвая тишина. Приехали. Саша припарковал машину. Помог Светлане выбраться.
- Проводить до квартиры?
- Не надо.
- Пока, - он развернулся и отправился пешком.
Света посмотрела на окна своей квартиры. Ноги не слушались. Хорошо, что лифт работал исправно. Не снимая туфель, так и почапала по белоснежному ковру гостиной. Села на добротный, мягкий диван. В правой руке зажаты ручки материнской матерчатой сумки с продуктами.
Потом был круиз. Отвратительная погода зависла над теплоходом, сыпала мерзким дождем, морщила реку северо-западным промозглым ветром, окрашивая берега в такой же отвратительный северо-западный цвет. Лишь изредка попадавшиеся на пути следования монастыри и церкви робко здоровались небесно-голубыми куполами, помеченными тонкими галочками круживших вокруг птиц.
Из каюты Светлана практически не выходила. Совершенно некстати она почувствовала надвигающуюся хворобу – головную боль, сухость и першение в носоглотке, разбитость, опустошенность, гнилостное, северо-западное, болотное состояние.
Продолжать путешествие не было ни сил, ни желания. В сопровождении симпатичного матросика Светлана доехала до вокзала, купила билет и отправилась домой. Матросик сочувственно помахал ей ручкой. Зелененький такой. Сочувствует. Всю дорогу беспокоился, не лучше ли Свете пережить болезнь в палате местной больнички. Вирус проснулся опять какой-то…
Наверное, еще не женат…
Больше Света думать не могла, погрузилась в тяжкую дремоту, из которой с трудом выдергивала себя, чтобы доползти до туалета.
Потом, когда она очухалась и смогла влиться в рабочий ритм, всё еще пыталась позвонить родным, чтобы извиниться за свое безобразное поведение. Ведь она не железная. Не застрахована от нервных срывов, и прочее, и прочее. Что она все понимает. Что не хотела. Так вышло…
Потом нарастающее раздражение и досада вновь завладели Светкиной душой. Раздражало и обескураживало абсолютное равнодушие со стороны родственников. Вообще никаких звонков. Даже дежурных. Даже Машка, бывшая Саши, не звонила. Даже Генка не звонил, чтобы поддержать просто. А! Он, наверное, очень зол на Свету: конечно, как она посмела позволить ТАК себя вести в присутствии его обожаемой дочи…
Опять едкий сарказм. Не надо, пожалуйста. Ведь Света, и правда, безобразно вела себя. Да пропади пропадом та сумка, да сгори она огнем, да провались она под землю вместе со всем содержимым. Фу, как нехорошо… Хоть помирай. Осень сменила лето, и никто не понял этой смены – слякотное время длилось без конца, только плюс в течении нескольких недель превратился в минус да еще темнее стало. Все ждали зимы – белой, пушистой, голубоглазой и бодрой. Нет. И зима не порадовала – с неба лило, земля, уставшая принимать обильное количество влаги, раскисла, зачавкала грязной жижей, размякла и превратилась в вечную, погибельную хлябь.
Светлана опять заболела. Кое-как заглушила болезнь лекарствами и провела свое нездоровое состояние на ногах. А к весне свалилась замертво, прямо у собственного дома. Как потом объяснили врачи, коварный вирус подточил все силы, подорвав работу сердечной мышцы. Нужно долго, долго лечиться, а потом долго, долго отдыхать.
Анна Лебедева