Начало здесь
А в больнице душно, соседские старушки поднимают неистовые вопли, стоит только окно открыть. Воняет лекарствами, потом, несвежестью какой-то, болезнью, смертью, ужас.
Бабулечки, мы тут все умрем, - не выдержала Света, - давайте проветрим палату.
Но бабулечки подобрались, как на парад, упрямые, несговорчивые, мнительные и злые, и на смену им приходили такие же, словно близнецы, злые, несговорчивые и упрямые. Света еле дождалась, когда ей разрешат выходить на прогулку. И, дождавшись, походила на измученного щенка, которого держали в слепой, без окон и дверей сарайке. И вот, кто-то сердобольный, дал ему свободу! Света дышала апрельской ростепелью, и этот загазованный городской воздух казался ей почти горным, сладчайшим, весенним, живительным… И, что странно, никакой аллергии на пыльцу.
А что еще странней, она вдруг стала приглядываться к одному мужчине из отделения. Пристально так. С интересом. Как… живая женщина. Она никогда не была такой живой, как сейчас? Что это за обостренное либидо, откуда такая прыть? Спросить врача? Стыдно. Хорошо, что в интернете все есть!
Мужчина, к слову, вполне заслуживал к себе внимания. Ладно скроенный, одних со Светланой лет, сероглазый, задумчивый. Высокий лоб, пронзительный взгляд. Уверенная походка. И тоже, как и Светлана, одинок. Правда, и к её персоне не проявляет особого интереса: Здрасте, и все.
А к кому проявлять интерес? Света на себя в зеркало посмотрела… Ну да, в последний год она не очень-то преклонялась перед мастерами салонов красоты, парикмахерами, маникюршами и визажистами. Базовая стрижка, аккуратные ногти. В одежде – джинсовая классика и офисная цензура. Макияж наносился по обязаловке, как и тонкие колготки. Все умело подобрано и подогнано, не дай боже, куда в сторону вильнуть. Все Свете шло, все было выверено до малейшего штриха, все ей было к лицу.
А оно просто поблекло. А из-за болезни вообще выцвело. А, может, и не из-за болезни. Она привыкла жить одна, вот и все. А много ли одной надо? Только корсет. Чтобы не дышать и не смеяться. Так легче ненавидеть близких людей. Просто, из-за сумки с продуктами, например.
Этой ночью Света проснулась от кошмара. Она открыла глаза, посмотрела на белый, тщательно оштукатуренный потолок, поднялась с больничной постели и тихонько двинулась по коридору, мимо пустующего поста дежурной. В умывальной комнате сполоснула потный лоб, взглянула в зеркало на свое бледное отражение. Между бровей плотно залегла глубокая поперечная морщина. И брови стали гуще, и губы сложились скорбным, в ореоле возрастных складок, сердечком, в центре которого образовалась дырочка в форме ромбика.
- Как я стала похожа на маму.
И кто-то в ухо шепнул будто:
- Ты не просто похожа, ты она и есть! – Мужчина из больничного парка улыбнулся Светлане нехорошей, смертной полуулыбкой…
Света коснулась шейного позвонка, а там он и не прощупывался. Там горделиво прилип огромный, безобразный вдовий горб!!!
- Да ты что, девка! Просыпайся, голубушка! Господи, напугала-то всех!
Старушечье лицо в обрамлении седых волос. Вовсе не злое, а испуганное до невозможности. Галина Викторовна, самая вредная из Светиных соседок, склонилась над Светой с кружкой воды.
- Попей, попей, лапушка, что такое? Маму звала… Попей.
Она вдруг прикоснулась к Светиному лбу неожиданно прохладной ладонью.
- Бабоньки, окна отворяйте, сестру зовите, что вылупились, как совы? Ну?
- Не надо сестру, Галина Викторовна. Не надо. Спасибо. Ничего не случилось. Сон дурацкий.
Утром, после завтрака, Галина Викторовна мягко усадила Светлану на диван в холле.
- Не ходи пока в палату. Я и всех остальных старушонок повыгоняла. Проветриваем.
- Спасибо.
Женщина заглянула Свете в глаза. Да так заглянула, что Свете на минутку показалось: та видит все её мысли сквозь маленькое отверстие в зрачке.
- У тебя нет никого, что ли? Мама умерла? Давно?
Светлана покачала головой.
- Жива. И брат есть, и сестра, и… много, кто есть. Просто не приходят.
И кто Светку дернул, неизвестно, но вдруг её прорвало. Как на исповеди. Со слезами и вздохами. И со всхлипываниями. Светлана рассказала бабе Гале всю, всю, всю свою жизнь. Как на духу. И ничего не утаила – особенно последнюю ссору из-за сумки с продуктами стоимостью двадцать тысяч двести рублей и тридцать пять копеек.
Галина слушала Светлану терпеливо. Ни словом, ни жестом не перебила ни разу. Потом, когда Светлана, иссякнула, обмякнув сразу и посветлев лицом, обняла её, крепко, сердечно, даря частичку тепла из остывающего тела, сердца, души своей измученной и порядком израненной жизнью. И сердце тревожно ёкало, требовало вернуться в постель, позвать доктора, таблетки принять – не выдерживало сердце этаких качелей. Священников учат специально, и Господь им крепость духа дарит, чтобы принимали те муки душевные, человеческие на себя.
А ей-то куда, грешной? Ей бы со своими мучениями разобраться…
Однако, набравшись сил, молвила:
- Мать – это святое. Какая бы ни была. Каких бы ошибок ни сделала, она мать, и мать хорошая. И не терзай её, и себя не терзай. А то, что брат и сестра слабже тебя оказались, так не матери вина и не твоя. Так получилось. Да и не плохие они. Брат порядочный, а не сволочуга какая бегучая. Вот у меня сынок, тот – сволочуга бегучая. Кобель. Потаскун, прости Господи, царство ему небесное. А Саша – чистый. Ну не повезло с жёнками. Зато мальчишек своих поднял сам, не юлил, не обманывал. Прости его, Светочка.
И сестру прости. Молодая еще. Все поймет. Мать наставит. А что лучше – поедом её есть? Куском попрекать? Так ведь отвратится от матери, дочку вовсе испортит, а то и по рукам пойдет… А уж при дочке да сестре такой базар-вокзал устраивать… Из-за двадцати тысяч… тьфу на них! Радовалась бы лучше! Добро сделано, от сердца! Матери родной радость, что помогла!
И еще скажу: ты ведь у матери – любимое дитя. За тебя у ней больше всего сердце болит – другим-то детям она поможет, те помощь материнскую примут с радостью. А к тебе, гордячке, не знаешь, с какой стороны и подступиться, со всех сторон себя броней окружила. Вот, отмякла та броня, сердце слезами изошло… И мама придет. Прибежит. Позвони ей. Позвони, дочка, поверь старухе. Я уж восемьдесят годков этот свет копчу. Прости их, прости. И маму прости – она и сама тебя не беспокоит, и дитЯм запретила тревожить душеньку неугомонную.
- Прости, а?
- А я давно всех простила. Сгорело все.
Светлана погладила ладонь Галины. Она все поняла. И так легко ей вдруг сделалось. Так просто…
***
Следующий день был солнечным, ярким, погожим. Обитатели палаты надеялись, что в этот раз погода не будет устраивать показательные выкрутасы, и удастся, в конце концов, открыть огородный сезон и не глотать валерьянку во время июньского снега, июльского сеногноя и августовской плесени. И урожай сохранить удастся, и хоть немного пенсию сэкономить, а то что это – весь год мариновали-солили-хранили овощи из магазина. Смех!
Ну, конечно, нашлись некоторые мухоморки, которым палец в рот не клади, дай людям настроение испортить. Мол, и в прошлом году апрель хороший был, а в мае купались, за тридцатку температура поднималась. И чё? И ничё! Поманила да забыла…
Галина слушала разговоры вполуха. Сердечко разгулялось, грозилось выпрыгнуть из груди. Дождаться бы обхода – что доктор скажет, что посоветует? Невестка должна была приехать сегодня, новости из поселка привезти: не повяла ли капуста на окне. Она ведь бестолковая, Римка, невестка, хоть и хорошая. А все равно – бестолковая. Ведь окна на юг смотрят. И капуста сейчас на таком-то солнцепеке жарится. Ей же смерть придет, капусте!
Её бы на веранду переселить, к помидорам, там сейчас прохладнее, пусть закаляется. Сквозняка нет на веранде, не помрет, если ночью похолодает. Поди, одной эту капусту садить придется – не надеется Галина до июня дожить. Барахлит мотор. И помощников у Риммы нет. Ни деток, ни мужа.. Не дал Бог Римме деток. Не дал ни утешения, ни счастья женского. Колька всю жизнь прокутил, прогулял, нервы протрепал, душу вынул и наизнанку вывернул! Ох, не помереть до Римки, ох, дотянуть бы… Вот что исповедь Светина с ней, старухой сделала…
И ведь с самого начала, как Света эта в палату зашла – торнуло Галину в левый бок – вылитая Анька. А как фамилию услышала, так и обомлела вовсе, точно! Арефьева Светлана. Арефьевой Анны дочка. Внучка родная Галины. Незаконная. От сыночка Кольки. От кобеля распоследнего, от обманщика, от гнуса этакого, Коленьки, что испоганил жизнь и Римке, и Аньке, и ей, матери родной. И детям своим. Что-то подсказывало – брат и сестра Светы – не сводные по матери. У всех один папаша, хоть и шифровалась Анна, и пряталась, позором свой грех прикрывала, разные отчества деточкам давала, а папаша родной, единственный.
Так и вышло. Вчерась вечером прибежали к Светке родные, все вместе, и маленькую девчушку с собой привели. Галина тайком из окошечка за этой сценой наблюдала да за подоконник держалась, чтобы на месте не упасть. Саша-то, Саша, Анькин сын – Колька, вылитый, истый Колька, только молодой еще. А Ира, младшенька которая… Господи, так ведь она лицом на саму Галю похожа. Даже проборчик такой же, как Галя когда-то носила. И брови… Как с карточки списана.
А Коля клялся Римме, божился, мол, все кончено, мол, та Анька – разлучница, мол, уехала. Мол, начнется у них с Риммой нормальная, тихая жизнь.
Как же, тихая. Он как шатался по бабам, так и продолжал шататься. А Римма, дурочка, верила.
- Ой, - говорила, - мама, да пусть таскается, пусть до кровавых мозолей себе причинное место сотрет, с меня не убудет, только бы к ЭТОЙ не возвращался. Это ведь любовь его единственная, на всю жизнь, понимаете?
И в рев. И в рев…
Единственная. Детей троих от подлеца прижила. Чего он, не знал? Не знал или знать не желал? Это ведь не прогулки под луной. Это ведь ответственность… Единственная. А годы единственную эту потелебонькали, потрепали. А все равно – видная женщина. Бросается в глаза, хоть и в годах. Хоть и полная, и горб этот вдовий…
Анна Арефьева появилась в их поселке много лет назад. Молоденькая студентка приехала на практику в поселковую школу. Детишек учить всяким премудростям. Дали ей квартиру служебную – поселковое начальство расстаралось, хорошие квартиры давали учителям, в новеньких домах с паровым отоплением, аж на два подьезда, и ванная, и туалет там. Все как у людей белых.
Римка, невестка, тогда смеялась:
- Ваш сын, Галина Викторовна, не на мне, а на квартире женился!
Тоже учительница. Хорошенькая, гладенькая такая. Колька тогда её не обижал. Видимо, любил. Или думал, что любил. Пока Аньку не увидел. Она ведь им соседкой по площадке была. Дверь в дверь. Римма обрадовалась – обе молодые, есть о чем поговорить. В гости, потанцевать… Особо в деревне не погуляешь – все на виду. А тут – учительница. Святая. Ей в туалет в школе спокойно не сходить. Нельзя учительшам в туалет ходить. Они ведь безгрешные и бестелесные!
Замуж Римма за Колю выходила, так дети её класса плакали – не могли принять, что их Римма Алексеевна замуж выходит. Нельзя Риммам Алексеевнам с мужиком спать! А молодые, и магнитофон хочется послушать, Алку Пугачиху, и винца попить немножко, и пошушукаться.
А Анна эта собой была – вылитая Пугачиха! Волос такой густой, рыжий, глаза с косинкой, очень собой яркая, в джинсах в облипку, ну – ах! У многих парней тогда бошки на бок своротило при виде новенькой учительницы. Вот и Кольки бошку снесло! Да так, что он уже на четвертый день знакомства штурмовал Анну, как французы Бастилию.
Та держалась. Долго держалась, как могла – честь свою отстаивала. Честно отказывала, гнала с порога, пощечины раздавала ему, кобелю, направо да налево, по морде наглой. А морда у Кольки такая была наглая, такая пронырливая, и сам он, весь, как из шарниров сделанный, как из пружин изготовленный, резкий, шустрый, нахальный. Что ему какая-то Анька? Да захоти он – весь бабский мир обовьет, обманет, загубит и в траву затопчет! Любили Николая женщины, стелились перед ним, льнули к нему так, что глядеть противно.
Не зря на свадьбе Риммы и Николая дети плакали. То ангелы плакали по невинной Римкиной душе!
Анна не выдержала Колькиного натиска. Где они в первый раз согрешили, Галине неизвестно. Но то, что согрешили – знал весь поселок. Римма со слезами вешаться в школьный садик побежала. Сторож ее с петли снял. Галина в квартиру к Аньке – стук. Бам!
- Открывайте, … , все знаю!
Аня открыла. В одной ночнушке. Лямка с белого плеча сползла. Грива рыжая по груди стелется.
Галина её об угол в сердцах шваркнула, в комнатушку влетела: так и есть, вытянулся Коленька-сынок на чужой постельке и глазами сытого кота жмурится.
Ух, какую плюху Галина кровиночке своей зарядила, наверное, чуть последние мозги не вышибла.
- Отдыхаешь, *учий потрох? Жену из петли только что вынули, а ему и тут хорошо! Ах,ты…
Тот посерел лицом, с кровати соскочил, даже штанов не надел, мимо Анны, как мимо чужой, пролетел, только ветерком пахнуло.
Галина и ей пощечину зарядила, послабже. А всё-таки, с сердцем.
- Вот тебе! Нахалка! Учительша кляпова! От греха подальше, бегом от таких учительш! И не совестно, а? Чужого мужа уводить у подружки, а? Эх, ты…
А Анна смотрит на Галину, и губы Анкины дрожат. Глаза от слез стеклянные сделались. И поняла Галина – не от стыда сгорает сейчас Анна – от обиды и ревности. Коленька к жене побежал вихрем. К жене. Вот так-то, девонька, вот, получай свою порцию слез. Начинай свою юную жизнь с подлости и обмана. Курочь её, свою жизнь, трать, рви, прожигай. То ли еще будет…
Уехала Анна с преогромным скандалом из поселка. Руководство школьное не поленилось ей такую характеристику примотать, что о профессии учителя бедной девке забыть пришлось. И Галя, Галя, сама, в первых рядах была, чтобы опозорили Анну, сломали ей жизнь, унизили, уничтожили, с *овном смешали… Вот что злоба с людскими душами творит.
Римма оправилась. В свой класс вернулась. Деточек до сих пор учит. Погасла, потухла, расплылась, привыкла. А на шее вырос вдовий горб. Как у Анны, такой же… И все чаще и чаще поговаривала потом:
- Гадкий поступок мы с вами, мама, совершили. В чем Анна виновата была? В том, что влюбилась? Ведь Коля её в покое не оставил бы. Мне кажется, что он до сих пор её в покое не оставляет.
Галина, конечно, руками машет:
- Что ты, что ты! И думать не смей! И следа этой Аньки нет, я в городе об ней справлялась, уехала, уехала…
Римма тогда глазами посмурнела.
- Гадко это. Все равно – гадко. Не надо было ничего узнавать. Я все решила: любит Коля Анну, пусть уходит. Не пропаду. А он ведь любит, Галина Викторовна.
И глаза у Риммы, как у побитой собаки, виноватые, несчастные, тоскливые.
Галина испугалась тогда: вдруг чего опять с собой поделать Римма надумала. И поймала Кольку после бани. За гребень схватила:
- Вот что, сынок. Хоть и единственный ты у меня, а я не побоюсь на душу грех взять, ей-богу, ты меня знаешь – отравлю, удушу, топором зарублю, посажу, утоплю. Со свету сживу, прокляну, если Римка из-за тебя опять в петлю… Слышишь меня, слышишь, выродок?
Колька кошачьим взглядом стрельнул, материнскую руку легонько стряхнул…
- Ладно тебе, мамаша, убиваться… цела твоя Римма будет. А с Анькой я покончил, так и знай. Слышишь? Покончил. Хоть и любил её поболе Риммы. Поболе всех любил.
Любил он. Ишь, как любил удобно. А, может, и любил, да Анна его от себя отвратила. Не сразу, с мясом и кровью, а отвратила. Жизнь такая, обтешет так, что сам не поверишь. И не спросишь ведь. А и спросишь – не скажут. Только по словам внучки родной, Светоньки милой, стало понятно – окаменела Анна. Очерствела. Сгорела дотла. Бедная, бедная, бедная… И ведь Сашку своего жалеет, потому что похож он, сердешный, на отца. Похож, да только взгляд добрый у Саши. Не стал сатаной внук Саша, слава тебе, Господи, хоть и его любят женщины, и терпят, и прощают…
Колю Галина отмаливает в храме день через день. За Римму свечки ставит день через день. Хоть бы замуж вышла, пусть за пожилого человека, но за доброго, хорошего.
- Вышла бы ты, Римма, замуж, дочка? – частенько говорит Галина невестке своей.
Та такими глазами ошалелыми на свекровь посмотрит – стыдно делается.
- Да вы что? Какой замуж? Нет у меня иного мужа, кроме Коли. Нет! И не будет никогда!
- Дак ведь, Римма… Сама же говорила – не твое имя Колька перед смертью выдохнул… Прости меня дуру…
А у Риммы лицо белое, будто из мрамора:
- Не меня. Ну и что? Зато я умру с его именем на устах.
Ох, дождаться бы ее. Напроситься на выписку да домой уехать, умереть спокойно в родных стенах да в землю лечь. Лечь с Макаром, супругом, рядышком. А Колька с другой стороны. Там для Риммы местечко есть. Она, паразитка, давно это местечко зафрахтовала и выпускникам своим наказала, чтобы ее к Николаю Макарычу прикопали…
За Свету душенька радуется. Повеселела девка. С мужчиной каким-то все утро у окна в холле беседуют, прилипли к подоконнику, не отлипнут никак. Хвасталась, что телефончиками обменялись, всю ночь этот телефон у нее пищал – наверное кавалер больничный ей писал. Или мать? Нет, кавалер… Матерь она завтра и без того увидит. Выписывается. Ну и хорошо. Ну и Слава Богу, глядишь, и наладится все. Глядишь, и на улице Арефьевых будет праздник.
Господи, прости, только бы дожить до деревни. Только бы дожить. Немножко осталось, Господи…
Анна Лебедева