Вера вела машину, а Влад молча смотрел в окно. За полчаса, что они ехали в Лесной, он не произнёс ни слова — и это молчание было красноречивее любых разговоров. Он не спрашивал, почему она передумала. Не пытался шутить, не отпускал своих обычных полунамёков. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на проплывающие мимо перелески, поля, покосившиеся указатели с выцветшими названиями деревень.
Браслет на его лодыжке тихо попискивал каждые пятнадцать минут, отправляя сигнал на пульт дежурного. Контроль, который Вера установила, был тотальным: маячок GPS, прослушка в телефоне, ежечасовая проверка связи. Если Влад попытается сбежать, его возьмут в течение получаса — где бы он ни находился.
— Ты нервничаешь, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от окна.
— С чего ты взял?
— Ты барабанишь пальцами по рулю. У тебя всегда была эта привычка. Когда ты волновалась перед контрольной в школе, ты точно так же стучала по парте.
Вера перестала барабанить.
— Я не нервничаю. Я анализирую.
— Анализируешь, стоит ли тебе меня бояться?
— Анализирую, как лучше найти Айю, пока она не убила снова.
Влад повернулся. Его серые глаза были спокойными, но в их глубине мерцало что-то, чего Вера не могла расшифровать.
— Ты всё ещё считаешь меня чудовищем, — сказал он. — Но при этом посадила в свою машину. Почему?
— Потому что ты — меньшее из двух зол.
— Или потому что ты всё-таки веришь, что я могу измениться?
Она не ответила. Вместо этого свернула на грунтовую дорогу, ведущую в Лесной. Машина запрыгала на ухабах, и разговор прервался сам собой.
Посёлок встретил их тишиной. Пять покосившихся домов вдоль единственной улицы, заросшей спорышом и крапивой. Заброшенный колодец с ржавой цепью, остов старого трактора, вросший в землю. Место, где, казалось, остановилось время. Вера припарковалась у дома номер девять и заглушила двигатель.
Дом был двухэтажным, с тёмными окнами и облупившейся зелёной краской на ставнях. Крыльцо заросло мхом. Калитка висела на одной петле. Но на земле перед входом отчётливо виднелись свежие следы шин — кто-то приезжал сюда совсем недавно.
— Она здесь, — тихо сказал Влад.
— Откуда знаешь?
— Чувствую. Запах краски.
Вера принюхалась. Действительно, от дома тянуло слабым, едва уловимым запахом ацетона и масляных красок. Она достала пистолет, проверила обойму и кивнула брату:
— Держись позади меня. И не делай глупостей.
Они вошли через покосившуюся калитку. Двор был завален мусором: ржавые банки, обрывки холстов, сломанные подрамники. Следы вели к дому. Вера толкнула дверь — она поддалась без скрипа, будто кто-то заботливо смазал петли.
Внутри было темно и холодно. Пахло сильнее: краска, скипидар, что-то сладковатое. Она включила фонарик. Луч выхватил прихожую, заставленную пустыми рамами, и лестницу на второй этаж. На стенах висели рисунки — десятки рисунков, углём, пастелью, сангиной. Вера осветила ближайший и вздрогнула.
На рисунке была женщина в белом платье с венком из бумажных цветов на голове. Марина Колесникова.
— Это эскиз, — произнёс Влад за её спиной. — Она сделала его до убийства. Смотри, дата в углу: за неделю до того, как нашли тело.
— Она планирует заранее, — Вера перевела луч на другие рисунки. — Вот Сомова. Вот Стрелец с факелом. А вот...
Она замерла.
С последнего рисунка на неё смотрела она сама. Вера Горелая. В форме капитана, с пистолетом в руке, стоящая над телом неизвестной женщины. Лицо на портрете было искажено гримасой — не гнева, не страха, а какого-то странного, почти экстатического торжества.
— Она рисует будущее, — тихо сказал Влад. — Каким она его видит.
— Это бред.
— Это искусство. В её понимании.
Вера заставила себя отвести взгляд от рисунка и двинулась дальше. Гостиная была превращена в мастерскую: мольберты, банки с кистями, рулоны бумаги. На центральном столе лежал альбом в кожаном переплёте. Она открыла его.
Дневник.
«Влад предал идею. Он выбрал её. Свою сестру. Женщину, которая отрицает Красоту. Но я докажу, что Красота сильнее крови. Мой шедевр будет готов через три дня. Она увидит его и поймёт. А если не поймёт — станет его частью».
Ниже — план. Схематичная, но детальная. Три точки, помеченные крестиками. Подпись под каждой: «Свидетель», «Судья», «Палач».
— Что это значит? — спросила Вера.
Влад заглянул в дневник, и его лицо побледнело.
— Это роли, — сказал он. — В её композиции. Свидетель — тот, кто увидит. Судья — тот, кто оценит. Палач — тот, кто приведёт приговор в исполнение.
— Кто есть кто?
— Свидетель — это я. Она хочет, чтобы я видел. Судья... — он запнулся. — Скорее всего, ты.
— А палач?
Влад поднял на неё глаза.
— Палач — это она сама. Или кто-то, кого она выбрала.
Вера сжала дневник. Три дня. У них было три дня, чтобы найти Айю до того, как она нанесёт удар.
Они обыскали весь дом. На втором этаже нашлись старые фотографии — Влад и Айя на какой-то выставке, ещё до ареста, смеющиеся, молодые, полные жизни. Нашлась коробка с письмами, которые Айя писала Владу в колонию, но так и не отправила. И нашлась ещё одна записка, приколотая к двери в ванную:
«Вы опоздали. Я знала, что вы придёте. Следующая точка — там, где всё началось».
— Где всё началось? — спросила Вера.
— Там, где нас арестовали, — ответил Влад. — Заброшенный дом культуры на Обводном.
Вера вызвала подкрепление. Через сорок минут они стояли у заброшенного ДК — мрачного здания сталинской постройки с выбитыми окнами и обвалившейся лепниной. Здесь, двенадцать лет назад, оперативники взяли Влада. Здесь была найдена его последняя инсталляция — «Адам и Ева» в оранжерее. И здесь, судя по всему, Айя готовила свой финальный аккорд.
Внутри было холодно. Гулкое эхо шагов разносилось под сводами бывшего зрительного зала. Вера велела Владу держаться позади, а сама двинулась к сцене, освещая путь фонариком.
На сцене что-то было.
Она подошла ближе и остановилась, не в силах отвести взгляд.
Посередине сцены стоял большой мольберт, а на нём — картина. Почти законченная. На ней были изображены трое: мужчина с лицом Влада, женщина с лицом Веры и между ними — ещё одна женщина, без лица, только белый овал.
— Что это? — прошептала Вера.
— Это мы, — ответил Влад. — Она пишет нас. Наш портрет.
— Но почему у неё нет лица?
— Потому что она ещё не выбрала, кем быть. Жертвой? Или победительницей?
В этот момент где-то в глубине здания раздался звук. Тихий, ритмичный — будто кто-то бил в барабан.
— Она здесь, — сказала Вера. — В здании.
Они двинулись на звук. Коридоры, переходы, лестницы. Звук становился громче. И вдруг оборвался.
Вера толкнула последнюю дверь и вошла в оранжерею.
Здесь всё было залито лунным светом, падавшим сквозь разбитый стеклянный купол. Посередине, на том самом месте, где когда-то стояла инсталляция «Адам и Ева», сидела Айя. Она была одета в белое платье — такое же, как на жертве с автовокзала. Вокруг неё на полу горели свечи, расставленные сложным геометрическим узором. В руках она держала нож.
— Вы всё-таки пришли, — сказала она, и в её голосе звучало удовлетворение. — Я знала, что вы будете здесь.
— Айя, положи нож, — Вера направила на неё пистолет.
— Зачем? Я не собираюсь нападать. Я ждала вас. Вы — зрители. Вы должны увидеть.
— Что увидеть?
— Мой шедевр. Мою последнюю работу.
— Здесь нет никакой работы. Здесь только вы.
— Работа — это я, — Айя улыбнулась, и в свете свечей её улыбка была почти прекрасна. — Я завершаю серию. Зацепин создал диптих. Стрелец — огненную композицию. Я создам последнюю. Живую картину.
— Вы хотите покончить с собой? — Вера опустила пистолет. — Это бессмысленно. Вы талантливы. Вас можно лечить. Мы можем помочь.
— Помочь? — Айя горько рассмеялась. — Вы уже помогли. Вы забрали у меня Влада. Вы разрушили нашу школу. Вы уничтожили всё, ради чего я жила.
— Я не забирала его, — возразила Вера. — Он сам сделал выбор. Он выбрал нормальную жизнь.
— Он выбрал тебя! — выкрикнула Айя. — Свою драгоценную сестру, которая ненавидит всё, что он создал! Которая предала его тогда и предаёт сейчас!
Вера взглянула на Влада. Он стоял в стороне, бледный, сжав кулаки, и молча смотрел на Айю. В его глазах была боль — настоящая, непритворная боль.
— Айя, — сказал он тихо. — Я не предавал тебя. Ты сама ушла. Ты выбрала путь, по которому я не мог за тобой пойти.
— Ты мог, — она всхлипнула. — Ты всегда мог. Ты просто не захотел.
— Потому что я устал от смерти, — ответил Влад. — Я видел её слишком много. Она больше не кажется мне прекрасной.
Айя посмотрела на него долгим взглядом. В её чёрных глазах отражалось пламя свечей.
— Ты изменился, — сказала она. — Ты действительно изменился.
— Да.
— Тогда мне больше незачем жить.
Она вскинула нож к своему горлу, но Вера была быстрее. Она бросилась вперёд, выбила оружие из рук Айи и повалила её на пол. Свечи погасли, оранжерея погрузилась в темноту. Айя рыдала, прижимаясь к холодному каменному полу, а Вера стояла над ней, тяжело дыша.
— Вы арестованы, — сказала она.
Час спустя Айю увозили в следственный изолятор. Она не сопротивлялась. Сидела в машине, глядя в одну точку, и молчала. Только когда Влад подошёл к ней, чтобы попрощаться, она подняла на него глаза.
— Я любила тебя, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он.
— Но ты никогда не любил меня.
— Не так, как ты хотела. Но ты была мне дорога.
Она отвернулась. Машина тронулась, и красные габаритные огни растворились в ночи.
Вера и Влад остались вдвоём на пустой улице у заброшенного ДК.
— Ты спас её, — сказал он. — Она могла умереть, но ты спасла.
— Это моя работа.
— Нет, — он покачал головой. — Это не просто работа. Ты могла позволить ей убить себя. Это решило бы все проблемы. Но ты не позволила. Потому что ты не такая, как мы.
— Как «мы»?
— Как я. Как Айя. Как все те, кого ты ловишь. Ты — другая. Ты действительно хочешь, чтобы люди жили.
Вера ничего не ответила. Она смотрела на тёмное здание ДК, где когда-то начался кошмар, и думала о том, что сегодня он, возможно, закончился.
Но интуиция подсказывала ей: это только начало.
Эпилог главы
Через три дня Айе Рахмановой предъявили обвинение в убийстве Марины Колесниковой, подстрекательстве к массовому убийству (дело Стрельца) и соучастии в преступлениях «Таксидермиста» двенадцатилетней давности. Экспертиза подтвердила её диагноз — шизотипическое расстройство, но признала вменяемой на момент совершения преступлений. Ей грозило пожизненное.
Влад оставался под следствием, но сотрудничество со следствием и помощь в поимке Айи смягчили его положение. Полковник Гриднев лично подписал ходатайство об изменении меры пресечения на домашний арест с электронным браслетом.
А Вера... Вера вернулась к работе. К суицидникам, захватам, безумцам с ружьями и без. Но теперь, когда она разговаривала с очередным обезумевшим от отчаяния человеком, она слышала в своей голове голос брата. «Ты действительно хочешь, чтобы люди жили».
И она хотела. Вопреки всему.
В пятницу вечером, впервые за долгое время, она пригласила Влада к себе. Не на допрос. Не на встречу с условиями. Просто на ужин.
Он пришёл с бутылкой белого вина — того самого «Рислинга», над которым она смеялась в день его освобождения.
— За мир? — предложил он тост.
— За перемирие, — поправила она.
Они чокнулись. И впервые за двенадцать лет Вера посмотрела на брата не как на монстра, а как на человека. Сложного, тёмного, опасного. Но человека.
Что будет дальше, она не знала. Но впервые ей показалось, что у этой истории может быть хороший конец.
Хотя бы на время.
Продолжение следует...