— Мам, ты что, с ума сошла? — сказала Настя, поправляя начес. — У нас тут колледж, у нас сессия! А ты решила устроить личную жизнь, как в сериале «Просто Мария»?
— Да, — поддержал Витя, который хотел, чтобы мама постирала его спортивную форму, так как самому сунуть вещь в машинку было лень, — мы вообще думали, что у вас все нормально. Ты же никогда не жаловалась!
- Мама, ты не права, - продолжила Настя. – Вы уже старые, разводиться поздно. Так что перестань. И вообще, если ты уйдешь, мы останемся с папой. Подумай хорошенько, как ты без нас с Витей?
- Вы уже большие, а мне еще до старости далеко, - обиделась Клавдия.
Клавдия Петровна горько усмехнулась, она действительно никогда не жаловалась, просто молча несла крест, который взвалила на себя много лет назад, а последние пять лет назад, когда Семен Семенович вернулся из командировки с разбитым носом и невнятными объяснениями про «служебную необходимость». Она простила, пережила, но внутри что-то сгорело. И теперь этот пепел решил взлететь.
Она собрала вещи, два чемодана, коробка с фотографиями и самое дорогое, младшую дочь, Аню, которая стояла с куклой под мышкой и смотрела на отца огромными, ничего не понимающими глазами.
— Папа, — спросила Аня, — а мама теперь будет жить у дяди в Москве? Со мной? А ты и Настя с Витей?
Семен Семенович не ответил. Он стоял, облокотившись на стену, и смотрел в ту самую пустую стену, куда так и не прибил полку. Он чувствовал себя Наполеоном после битвы при Ватерлоо, только без коня и без эполет.
Клавдия Петровна уехала вместе с Аней, села в поезд и, глядя на проплывающие за окном столбы, чувствовала, как тяжесть лет сваливается с плеч. Она даже не обернулась ни разу, не затосковала и не расстроилась.
В Москве ее встретил Платон Никанорович, с букетом и на такси, с новым витком обещаний. Она была как рыба, которую выпустили из аквариума в открытое море. Первое время Клавдия купалась в счастье. Ей не надо было чистить картошку на десять человек, Платон помогал ей во всем. Они готовили вместе, гуляли вместе, к Анечке на собрание в школу ходили вдвоем.
Клавдия Петровна подала на развод. Семен Семенович получил иск с повесткой и чуть не проглотил их вместе с чаем. Он приехал в суд, надев единственный нормальный пиджак, который, однако, сильно мялся в районе локтей.
Они поделили имущество. Квартиру, ту самую, где стоял стол с клеенкой с подсолнухами и масленка-утюг, продали, деньги разделили пополам. Тут все было по закону.
Но вот с домом и участком, купленными в браке, возникла проблема, достойная отдельного пояснения.
Дело в том, что в этот дом был вложен материнский капитал. По закону, каждый член семьи обязан был иметь долю, по 1/5, исходя из вложенной суммы.
Семен согласился, они даже дошли до нотариуса. И тут Семен Семенович, с лица которого не сходило выражение глубочайшей личной обиды, заявил:
— Не подпишу. Это мое! Я там забор красил, я там крышу перекрывал. Она меня бросила, уехала к своему столичному проходимцу, а я должен ей еще землю дарить? Нет уж! Пусть возвращает маткапитал. Пусть вернет эти деньги государству, если хочет свободы.
— Семен Семенович, — терпеливо объяснял нотариус, человек с лицом уставшей совы, — закон не на вашей стороне. Дети имеют право на долю. Вы не имеете права единолично распоряжаться имуществом, приобретенным с использованием средств господдержки.
— А я плевал на ваш закон, — кричал Семен Семенович, тряся кулаком. Он впервые в жизни повысил голос на должностное лицо.
Ему было все равно. Внутри него жила черная, липкая обида, которая вытесняла всякую логику.
— Гадкие вы все, — кричал он потом старшим детям уже дома, когда те попытались вмешаться. — Все в мать, тоже сбежите, как крысы с тонущего корабля!
И они сбежали. Первой уехала Настя, которая поняла, что с отцом, который называет ее «гадкой», жить невозможно. Она собрала свои фены, лаки и плойки, как раз получила диплом, год поработала и укатила в Москву, к маме, в дом, который построили Фунтиков и Клавдия Петровна для большой семьи.
За ней, спустя три месяца, уехал и Витя. Он заявил, что будет поступать в институт, хотя до этого говорил, что институт — это для «ботанов». Он просто не мог выносить отцовского ворчания, его новую даму, ту самую секр6етаршу Зиночку, с которой, как оказалось, Семен все эти годы продолжал поддерживать нечастое но приятное общение.
Клавдия Петровна встречала детей на вокзале. Она обнимала их и плакала. Она не знала, хорошо это или плохо, что они здесь, просто чувствовала, что теперь у нее есть шанс создать что-то новое.
Фунтиков оказался неожиданно гостеприимным. У него не было своих детей, и он принял Всех Клавиных детей с такой радостью, будто выиграл в лотерею.
— Клавочка, — говорил он, разливая чай за большим столом, — у нас будет настоящая семья. Я буду учить Витю политической экономии, а Настю — правильно произносить слово «коммюнике». А Аня станет моей любимой дочкой! Ого-го, мы еще и внуков дождемся.
Все было почти хорошо. Аня ходила в новую школу, старшие привыкали к столичной суете, работали, учились, а Клавдия Петровна смотрела на Платона Никаноровича с нежностью.
Но вот с тем самым спорным домом надо было что-то решать.
Семен Семенович сидел в доме, смотрел в окно, на участок, где Зиночка полола сорняки. Он пил чай в одиночестве и думал о том, что жизнь разделилась на «до» и «после». Он не хотел отдавать дом, не хотел отдавать ничего. Он хотел, чтобы все вернулось назад: клеенка, масленка, утренние сборы, Клавдия, разговоры с ней, ее сопение под боком.
Но возвращать было нечего, оставался только участок и дом, которые висели между ними, как дамоклов меч. Или нужно было подписывать соглашение, или возвращать материнский капитал. А вернуть его было невозможно, деньги уже ушли, дом стоял. Клавдия Петровна ждала, когда этот узел развяжется, чтобы окончательно стать свободной.
Она смотрела на телефон и ждала звонка от адвоката. Семен Семенович смотрел на тот же телефон и ждал, что она одумается. Фунтиков поправлял свой желтый галстук и улыбался, думая о том, что через месяц купит им всем путевки в Сочи.
А старшие дети, приехавшие к маме, спорили, кому сегодня мыть посуду.
Все ждали, когда лопнет та самая последняя ниточка, которая все еще связывала их с прошлым. Но само ничего не решалось.
Тогда Клавдия Петровна пошла в суд.
Это был не тот суд, который показывают в кинематографе, где судья в мантии вещает басом, а присяжные заламывают руки, это был суд районный, с облупившейся краской на дверях, с очередью из пенсионеров, оспаривающих незаконную приватизацию сараев, и с запахом пыльных папок, который, впрочем, по условиям нашего повествования, не имеет значения.
Клавдия Петровна приехала в свой район в одиночестве. Фунтиков предлагал сопровождать ее, но она отказалась. Во-первых, не хотела давать Семену Семеновичу повод для новых скандалов, а во-вторых, чувствовала, что этот бой она должна вести сама. Она больше не была робкой Клавочкой, которая боится повысить голос на мужа. Из нее словно вынули ту заглушку, которая заставляла ее молчать годами. Теперь она шла в суд с папкой документов, перевязанной резинкой, и с чувством собственной правоты, которое, как известно, дороже любого адвоката.
Семен Семенович в суд не явился.
Он получил извещение и, прочитав его три раза, аккуратно положил в ящик стола, рядом с коллекцией старых квитанций за электричество. Он сказал себе, что это унизительно, сидеть в зале суда и слушать, как чужие люди делят твою жизнь на квадратные метры. Лучше уж сидеть дома, поправить теплицу на участке, покрасить забор. Он считал, что если он не придет, то и суда не будет. Наивный человек. Мир не переставал вращаться от его отсутствия.
— Истец Клавдия Петровна, — объявила судья, молодая женщина с лицом, выражающим вечную усталость от человеческой глупости, — ваши требования?
— Я прошу определить доли в праве общей собственности на жилой дом, расположенный по адресу, указанному в моем исковом заявлении, — отчеканила Клавдия Петровна. — По 1/5 доле на каждого члена семьи: меня, бывшего супруга Семена Семеновича, и наших троих детей — Виктора, Анастасию и Анну.