Завтрак в доме Толстовых проходил по строгому регламенту, утвержденному еще в эпоху первой пятилетки их совместной жизни. На столе, покрытом клеенкой с изображением подсолнухов, царил идеальный порядок, который мог бы позавидовать любой отдел технического контроля. Масло лежало в специальной масленке, напоминающей формой утюг, хлеб был нарезан одинаковыми ломтями, а чай разлит по кружкам с такой математической точностью, будто бы Семен Семенович готовил его по инструкции к доменной печи.
Сам Семен Семенович, мужчина сорока двух лет, с лицом уставшего бухгалтера и залысинами, напоминающими два весенних озера, сидел во главе стола и пережевывал бутерброд с методичностью шагающего экскаватора. Рядом суетилась Клавдия Петровна. Сорокалетняя женщина, чья фигура еще хранила остатки былой стройности, но лицо уже приобрело то выражение хронической озабоченности, которое появляется у матерей троих детей. Дети были разных возрастов: старшие учились в колледжах (бывших ПТУ), а младшая дочка пошла в первый класс.
Старшие, Витя и Настя, погодки, угрюмо жевали геркулес, одновременно строя планы по захвату Вселенной через получение специальностей «мастер по ремонту холодильного оборудования» и «парикмахер-стилист». Они разговаривали на странном языке, состоящем из жаргона и молчания.
— Ну что, — сказал Семен Семенович, прожевав. — Собрание у нас сегодня. Учительница звонила. Ваша мелочь, — он кивнул на младшую, семилетнюю Аню, — опять в столовой соль в компот насыпала девочке. Экспериментатор.
— Это у нее творческая натура, — отрезала Клавдия Петровна, не поднимая глаз. — В меня.
- А Эллочка меня достала, - пропищала Аня. – Постоянно дразнит и обзывает, а начнёшь ей мстить, ябедничает.
- Да, есть такие дамочки, которым накостылять хочется, - согласилась Клавдия.
На этой фразе Семен Семенович дернулся, как от удара током. Он вспомнил тот самый проклятый вечер пятилетней давности. Командировка, плохо застеленная кровать в гостинице «Турист», секретарша Зинаида с родинкой над губой и его собственное лицо, покрытое пятнами стыда наутро. Роан длился месяц, Клава узнала, плакала.
Он тогда решил «остаться» (как он выражался про себя) в семье, все же привычная жена, дети, квартира, дом с участком купили. Клавдия пыталась простить. Она даже никогда не напоминала ему об этом, ни разу не привела в пример его секретаршу, не попрекнула в ссоре. Но внутри у нее, как выразился бы великий поэт и писатеь прошлых веков, «что-то сгорело».
Жизнь пошла по инерции, как поезд, который отцепили от паровоза, но он все катится по рельсам по привычке. Катился он и сейчас. Клавдия Петровна механически готовила завтраки, гладила белье, механически проверяла учебу у детей, механически целовала мужа в щеку, пахнущую селедкой.
Вот тут-то и произошло событие, которое в отчетах о ЧП обычно записывают как «внезапное осложнение обстановки». На работу Клавдии Петровны, в трест «Заготживсырье», где она заведовала сектором учета шерсти, приехал командировочный, Платон Никанорович Фунтиков.
Это был человек совершенно невероятный для их конторы. Вместо серого пиджака он носил ярко-желтый галстук, который, казалось, светился в темноте, а говорил с придыханием, как будто только что прочитал Пруста и у него еще остались эмоции. Он был из вышестоящей организации, имел связи в самом Министерстве. Явился он с ревизией. Но ревизию он проводил странно: не сверял циферки, а часами сидел у Клавдии Петровны в кабинете, рассматривал ее отчеты и восхищенно покачивал головой.
— Клавочка, — мурлыкал он, — у вас не руки, а золотые циркули. Вы превращаете бухгалтерию в искусство. Вот эта вот цифра «три» — она у вас какая-то… томная.
Клавдия Петровна, привыкшая к тому, что начальство называет ее «Клавдия», а муж - «мать», вдруг покраснела. Она чувствовала себя старой калошей, которую внезапно приняли за антикварную вазу.
Она начала задерживаться на работе: сначала на двадцать минут, потом на час. Дома мать и жена перестала печь по воскресеньям свой фирменный пирог с капустой, который Семен Семенович любил с маниакальной настойчивостью. Она стала покупать новые колготки без стрелок, стала смотреть на мужа не с тусклым равнодушием, а с легким, едва заметным удивлением, как смотрят на внезапно обнаружившуюся в шкафу старую, вышедшую из моды куртку.
Роман развивался стремительно. Стремительнее, чем ракета «Восток» в день старта. Уже на третьей неделе Фунтиков, оглядываясь на дверь, схватил ее за руку и прошептал, что видел во сне их совместную жизнь на берегу Черного моря, где вместо воды дорогое игристое с пузырьками. И она выходит оттуда, как Афродита из пены, вся нагая и прекрасная.
— Платон Никанорович, — прошептала она, отнимая руку, — но у меня трое детей, старшие учатся, младшая… и Семен.
— Семен? — переспросил Фунтиков, с искренним изумлением, как будто она сообщила ему, что держит дома в клетке носорога. — Какой Семен? Это же не жизнь, а существование. Вы помните, когда вы в последний раз смеялись? Не улыбались, не кривились, а именно смеялись, запрокинув голову?
Клавдия Петровна задумалась. Она вспомнила, как смеялась пять лет назад, в прошлой жизни, до того злополучного «случая в Туристе». А после только вздыхала, покусывая губу.
Клавдия Петровна удивлялась этим чувствам так, как удивляются, обнаружив в своем кардигане, который носишь уже пять лет, сторублевую купюру. Она пробовала сопротивляться. По утрам она говорила себе в зеркало:
- Ты глупая женщина, Клавдия. Тебе сорок лет, у тебя трое детей, и ты ведешь себя как институтка из дореволюционного романа.
Зеркало согласно кивало, отражая ее морщинки у глаз. Но когда телефонный аппарат издавал характерный трезвон, именно тот, которым звонил только Платон Никанорович, с наглой столичной настойчивостью, все рациональные доводы испарялись, как утренний туман над лужей.
Фунтиков уехал в тот самый понедельник, через месяц, оставив после себя запах дорогого одеколона. Но он не исчез, звонил каждый день. Ровно в 19:30, когда Семен Семенович усаживался смотреть «новости по телевизору и пытался расшифровать, о чем говорят дикторы.
— Клавочка, — доносилось из трубки, — вы мне снились. Вы были в белом платье и считали кирпичи на Кремлевской стене. Божественно!
— Платон Никанорович, — шипела она, забившись в угол прихожей, как конспиратор, — это неприлично. Вы же знаете, у меня семья!
— Семья? — переспрашивал он. — Клавочка, семья - это когда есть жизнь. А у вас — круговорот калькуляций. Приезжайте, я покажу вам Москву. Не ту Москву, где шумно и много народа, а другую, где поэты читают стихи на Арбате, а в кофейнях подают десерт под названием «Империя».
Он приезжал два раза в месяц, привозил гостинцы, конфеты в ярких коробках, которые младшая Анечка потом рассматривала дольше, чем ела. Клавдии Петровне он дарил то шарфик, то французские духи, от запаха которых у Семена Семеновича начинался аллергический кашель, хотя он упорно делал вид, что просто простудился.
Сопротивление было обречено. Оно таяло, как прошлогодний снег под весенним солнцем, с каждым звонком, с каждым его взглядом, в котором она видела отражение себя: не уставшей завотделом шерсти, а женщины с горящими глазами.
И Клавдия Петровна сдалась.
Сообщила она мужу об изменениях в их совместной жизни не за ужином и даже не за завтраком, а в тот самый момент, когда Семен Семенович, сидя в трусах и майке, пытался забить гвоздь в стену, чтобы повесить новую полку, которую он купил месяц назад и всю неделю измерял рулеткой.
— Семен, — сказала она, глядя на его лысеющий затылок, — я полюбила другого человека. Я уезжаю.
Гвоздь, который он держал толстенькими пальцами, выскользнул и глухо стукнулся об пол. Семен Семенович медленно, как заводная игрушка, повернул голову. Он выглядел так, будто ему сообщили, что форма Земли на самом деле не круглая, а ромбическая.
— Что значит «уезжаешь»? — переспросил он голосом, в котором смешались обида и непонимание. — Как уезжаешь? А обед? А Аня? А кто будет закрывать заготовки на зиму? Да ип у нас надо картошку окучивать, сорняки полость на участке.
— Семен, — повторила она, и голос ее не дрогнул, — я устала быть мебелью. Я хочу жить. И отстань со своей картошкой и заготовками.
Скандал был страшный. Он длился три часа и был похож на плохо сыгранный спектакль, где оба актера забыли текст. Семен Семенович орал про то, что она разбивает семью, что она не имеет права, что он все эти годы работал как проклятый. Клавдия Петровна молчала. Она смотрела на него, и видела не мужа, а чужого человека, который много лет назад был ее принцем, а теперь напоминал старого, потрепанного пса без намордника.