Когда суета немного улеглась и инспекторы разошлись по зданиям для проверки, Елизавета обернулась к Алексею.
— Спасибо, — тихо сказала она, и её голос дрогнул от благодарности. — Они как стервятники, слетелись на запах крови. Им заплатили, это же очевидно. Кто-то явно хочет нас уничтожить.
Алексей не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, а лицо казалось осунувшимся и бледным, словно он только что получил удар. Он видел, как она изменилась, как боролась за Мишу. И это изменило его самого. Он больше не мог молчать.
— Лёша, что с тобой? — спросила она, чувствуя, как тревога сжимает её грудь. — Ты в последние дни сам не свой, избегаешь меня. Я что-то сделала не так? Если я тебя обидела чем-то, скажи.
Он тяжело выдохнул и, наконец, повернулся к ней. В его глазах была боль, которую она не могла понять.
— Ты ничего не сделала. Дело не в тебе, дело в твоей фамилии, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом.
Девушка горько усмехнулась, чувствуя, как знакомая боль возвращается.
— Я думала, мы это прошли. Ты же сам говорил, что здесь это не имеет значения. Что здесь я просто Елизавета, а не дочь Корсакова.
— Я ошибался. Имеет, — фельдшер потёр переносицу, словно пытаясь снять усталость. — Сергей вчера показал мне документы, которые требуют проверяющие, и там фигурирует клиника «Промет». Они хотят доказать, что наше хозяйство незаконно получало от них списанные медикаменты и использовало их для лечения.
Елизавета нахмурилась, пытаясь вспомнить, что это за клиника.
— «Промет»? Это же одна из клиник моего отца, мы её недавно открыли. А причём тут медикаменты и наше хозяйство? Мы же не работаем с «Прометом».
— При том, — голос Алексея стал глухим и жёстким, словно каждое слово царапало горло, — что семь лет назад я работал в этой клинике ведущим анестезиологом. И именно там моя жизнь пошла под откос.
Она замерла, не веря своим ушам. Это было похоже на удар под дых.
— Ты работал в клинике отца? — переспросила она, чувствуя, как всё, во что она верила, всё, что знала об отце и своей жизни, в одночасье превращается в прах. — Но почему тогда ты здесь? Что случилось?
— Потому что на операционном столе погиб пациент из-за бракованного наркозного аппарата, который руководство клиники отказалось менять, несмотря на мои неоднократные рапорты, — ответил он, и в его голосе послышалась горечь. — А когда началось следствие, все мои бумаги чудесным образом исчезли, и козлом отпущения стал я. Халатность, повлёкшая гибель пациента, лишение лицензии и волчий билет. Моя карьера была уничтожена.
— Господи, я же не знала, — Елизавета прижала руки к губам, чувствуя, как её тело охватывает дрожь. — Лёша, я...
— Твой отец спас репутацию своей империи, растоптав мою жизнь, — Алексей смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько застарелой боли, что девушке захотелось провалиться сквозь землю. — Он не просто закрыл глаза на проблему, он активно помогал заметать следы. И вот теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу его. Его кровь, его фамилию. Так что прости, но нам лучше держаться подальше друг от друга.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив её стоять посреди двора. Елизавета почувствовала, как рушится не просто её идеальный мир, а сам фундамент, на котором она выросла. Сколько ещё искалеченных судеб, сколько разрушенных жизней пряталось за фасадами папиных больниц? Сколько людей пострадало из-за его желания сохранить свой бизнес?
Следующие дни превратились в настоящее испытание. Елизавета механически выполняла свою работу, чувствуя между собой и Алексеем ледяную стену невысказанных обид и непрощённых грехов. Он избегал её, и это разрывало ей сердце. И чтобы хоть как-то отвлечься от постоянной боли, она приняла неожиданное предложение местной учительницы Елены Петровны.
— Елизавета, деточка, можно тебя на пару слов? — мягко начала пожилая женщина, перехватив её у столовой. — Слышала, у вас медицинское образование незаконченное. А у меня в старших классах совсем беда с биологией и анатомией. Я-то сама филолог, читаем по учебнику, скучно. Может, проведёшь пару факультативов для ребят? Они у нас хорошие, но знаний им не хватает.
— Я — учителем? — Елизавета удивлённо вскинула бровь. — Елена Петровна, я коров боюсь, какие из меня подростки? Я даже не знаю, с чего начать.
— Ай, трудные, конечно, но хорошие, — Елена Петровна улыбнулась. — Ты попробуй. Просто расскажи им то, что знаешь сама. Они же тянутся к знаниям, просто никто не даёт им шанса.
От безысходности и желания хоть чем-то занять мысли Елизавета согласилась. Она пришла на первый урок с мыслью, что это будет провал, но уже на втором занятии, рассказывая о строении сердечно-сосудистой системы, она поймала себя на том, что глаза у неё горят, а голос звучит уверенно и увлечённо. Подростки, обычно дерзкие и шумные, сидели тихо, вслушиваясь в каждое её слово, и в их глазах горел неподдельный интерес.
— Ну то есть, если клапан не закрывается, кровь идёт обратно в камеру? — спросил с задней парты худенький бледный мальчишка. Его звали Михаил, ему было тринадцать, и он был сиротой при живых родителях-алкоголиках, которые не проявляли к нему никакого интереса.
— Именно так, Михаил, — Елизавета подошла к доске, рисуя схему. — Это называется регургитация. Сердцу приходится работать в два раза интенсивнее, чтобы компенсировать недостаток кровотока.
Михаил вдруг тяжело задышал, его лицо побледнело ещё больше. Он попытался встать, схватился за край парты, и его губы начали стремительно синеть, а глаза закатились.
— Миша! — Елизавета бросилась к нему за секунду до того, как он потерял сознание и начал заваливаться на пол. — Скорую, быстро зовите Алексея! — крикнула она перепуганным подросткам, опускаясь на колени и прощупывая нитевидный пульс на его тонком запястье.
Через минуту в класс ворвался Алексей с медицинским чемоданчиком. Они работали слаженно, как единый механизм, забыв о недавней размолвке и взаимных обидах. Для них остался только пациент, нуждающийся в помощи.
— Пульс сорок, — быстро диктовала Елизавета, не отрывая пальцев от запястья Миши. — Лёша, это не обычный обморок. Мне кажется, это порок сердца. Ему нужна срочная диагностика, он может не выдержать.
— Так, грузим в мою машину и везём в районную больницу, — скомандовал Алексей, подхватывая мальчика на руки.
В районной больнице старенький УЗИ-аппарат подтвердил худшие опасения. Врач-кардиолог, седой мужчина с усталым лицом, покачал головой, глядя на снимки.
— Врождённый порок, — вздохнул он. — Ему нужна сложнейшая операция. Замена клапана. У нас такое, разумеется, не делают. Требуется квота в столичный центр, а очередь — обычно полгода. Он может не дотянуть. А платно — баснословные деньги, около двух миллионов.
Алексей вышел в коридор, где его ждала Елизавета. Её лицо было бледным, а глаза влажными от слёз.
— Сколько? — сухо спросила она, не поднимая головы.
— Два миллиона, — ответил он, и его голос был глухим. — А у парня, считай, никого нет. Родители не дадут и копейки. Государство не оплатит операцию за неделю.
Она молча достала телефон и, не раздумывая, набрала номер отца. Гудки казались бесконечными, как вечность.
— Да, Лиза, — голос Бориса Павловича звучал уверенно и властно. — Надеюсь, звонишь, чтобы сказать, что поумнела и готова вернуться домой? Это был хороший урок, но пора заканчивать.
— Папа, нужны деньги, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Два миллиона, срочно. У мальчика из посёлка тяжёлый порок сердца, он умирает. Счёт идёт на дни, буквально.
На том конце повисла долгая пауза. Когда Борис Павлович заговорил снова, в его голосе появилась осторожность.
— Дочь, я рад, что в тебе проснулось сострадание, но мой благотворительный фонд так не работает. Пусть опекуны подают документы. Комиссия рассмотрит их в течение месяца, как положено по процедуре.
— Какая комиссия?! — воскликнула она, срываясь на крик. — Он погибнет через месяц! Ты тратишь такие деньги за один вечер в ресторане, а здесь речь идёт о жизни! Просто переведи их на счёт клиники, папа!
— Благотворительность не должна строиться на эмоциях, — холодно отрезал бизнесмен. — Это система. Если раздавать миллионы по первому звонку, фонд разорится через полгода. Оформляйте документы, как положено, и тогда комиссия рассмотрит ваш запрос.
— Ты жестокий человек, — прошептала Лиза, и слёзы покатились по её щекам, обжигая кожу. — Ты прячешься за бумажками, когда нужно просто спасти жизнь. С Алексеем ты так же поступил, да? Просто закрыл глаза и позволил обвинить невиновного?
— Я не понимаю, о чём ты, — голос отца стал напряжённым. — Позвони, когда успокоишься и будешь готова говорить по делу.
В трубке раздались короткие гудки. Елизавета прислонилась спиной к облупленной стене больничного коридора и медленно сползла вниз, закрыв лицо руками. Алексей подошёл и тихо сел рядом, прямо на грязный линолеум, не обращая внимания на неудобство.
— Не дал? — спросил он, и в его голосе не было удивления.
— Сказал, что нужна комиссия, — всхлипнула девушка. — Я ничего не могу сделать. Моя фамилия, мои связи, деньги отца — это всё пустышка. Я беспомощна.
Он осторожно приобнял её за плечи, и в этом жесте не было ни осуждения, ни жалости, только поддержка.
— Мы что-нибудь придумаем, слышишь? — тихо сказал он. — Мы не сдадимся. Вместе мы сильнее.
Весь посёлок жил надеждой на спасение Михаила. Тамара Ильинична, повар, отдала свои скромные сбережения, которые копила на чёрный день. Сергей обзванивал все знакомые фонды, умоляя о помощи. Юлия, бухгалтер, сутками сидела за бумагами, пытаясь выбить хоть какую-то квоту из бюрократической машины. Общая цель объединила всех. И именно тогда невидимая петля на шее хозяйства затянулась ещё туже.
— Сергей Николаевич! — Юлия ворвалась в кабинет, бледная, как мел. Её руки дрожали. — Документы Михаила, выписка из карты, результаты обследований... их нет!
— Как нет? — Сергей вскочил с места. — Ты же вчера сложила их в папку для отправки в Минздрав! Я сам видел!
— Папка пуста, — прошептала Юлия, разводя руками. — Кто-то копался в моём столе. Пока я была на обеде, кто-то заходил в кабинет.
Елизавета, стоявшая у окна, медленно обернулась, чувствуя, как от осознания произошедшего по спине пробежал холодок, а лоб покрылся липкой испариной.
— Это саботаж, — тихо сказала она, и в её голосе послышалась сталь. — Кому-то очень нужно, чтобы мы сдались, чтобы хозяйство закрылось, а Михаил стал ещё одним рычагом давления. Они не остановятся ни перед чем.
В этот момент за окном раздался знакомый гудок, резанувший по ушам. Елизавета выглянула и скрипнула зубами. Натёртый до блеска внедорожник Егора остановился прямо у ворот, и водитель нетерпеливо посигналил. В последние две недели он стал появляться здесь пугающе часто, и каждый его визит приносил только напряжение и раздражение. Елизавета вышла на крыльцо, чувствуя, как внутри неё закипает злость. Егор стоял с огромной корзиной экзотических фруктов, улыбаясь так, словно они находились на курорте, а не в глухом лесном посёлке.
— Лиза, ты выглядишь уставшей, — начал он, окинув её холодным, оценивающим взглядом, который не имел ничего общего с заботой. — А я тебе привёз витаминчики, подкрепиться надо. И посмотри, что у меня есть.
Он достал из кармана бархатную коробочку и открыл её, демонстрируя кольцо с огромным бриллиантом, которое засверкало на солнце.
— Я поговорил с ювелиром, кольцо готово, как мы и хотели. Давай закончим этот фарс, Лиза. Выходи за меня, и мы прямо завтра улетим на отдых, я уже всё организовал.
Елизавета посмотрела на кольцо. Его стоимость могла бы дважды спасти Мишу. К горлу подступила тошнота.
— А ты знаешь, что у нас здесь ребёнок угасает от порока сердца? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Что кто-то украл его медицинские документы и что на Сергея давят со всех сторон? Ты вообще в курсе, что здесь происходит?
— Ну а мы-то тут при чём? — Егор попытался взять её за руку, но она резко отстранилась. — Это всё проблемы местных маргиналов, Лиза. Твой отец просто хотел преподать тебе урок, но он зашёл слишком далеко. Пора возвращаться домой, к нормальной жизни.
— Я никуда с тобой не поеду, — девушка резко развернулась и быстрым шагом направилась к заднему двору, чувствуя, как внутри неё закипает ярость.
Егор что-то крикнул ей вслед, но она не слушала, её мысли были заняты другим. Зайдя за угол теплицы, Елизавета остановилась, чтобы перевести дух и успокоиться, и тут услышала его голос. Егор говорил по телефону, и в его тоне не было ни капли прежней елейности.
— Да, Роман Игоревич, я на месте, — говорил он, и голос его был деловым и жёстким. — Нет, упирается, как баран. Эта грязная ферма промыла ей мозги, она даже слушать не хочет о возвращении. Если она останется здесь ещё месяц, мы потеряем контроль над ситуацией. Старик начнёт сомневаться в правильности своего решения.
— Верните её домой, любой ценой, — раздался из динамика знакомый голос Козырева. — Устройте скандал, напугайте её. Пусть бежит оттуда, не оглядываясь. Нам нужно, чтобы она сломалась.
— Работаю над этим, — ответил Егор. — Документы пацана уже изъяли, как вы и просили. Поставщикам кислорода я позвонил, они откажутся ехать в эту глушь. Так что она сломается, когда увидит, что не может помочь. Она не выдержит.
ПРОДОЛЖЕНИЕ: