Елизавета зажала рот рукой, чтобы не закричать. Сердце бешено колотилось в груди. Это был Егор, человек, за которого она собиралась замуж. Он был частью этого плана, он предал её. Они жертвовали ребёнком, жизнью мальчика, просто ради того, чтобы заставить её вернуться домой и подчиниться.
Она не помнила, как оказалась у дверей медпункта. Ноги сами несли её. Алексей сидел за столом, массируя виски, и поднял голову, когда она ворвалась.
— Это Егор! — выпалила она, задыхаясь от бега и эмоций. — И Козырев! Это они украли документы Миши! Они блокируют поставки, они хотят закрыть хозяйство! Я слышала их разговор!
Алексей поднял на неё тяжёлый взгляд, и в его глазах промелькнула усталость.
— Я догадывался, — признался он. — Но у нас нет доказательств. Без них мы ничего не можем сделать.
— Значит, найдём, — твёрдо сказала Елизавета, и в её голосе зазвенела решимость. — Мы не дадим им победить. Я не позволю им уничтожить Лесное и погубить Мишу.
Той же ночью ситуация обострилась до предела. На дальнем хуторе за лесом старому пасечнику стало плохо с сердцем. Скорая отказалась ехать по размытой дождями грунтовке, сославшись на плохую дорогу.
— Я поеду, — Алексей схватил чемоданчик, не теряя ни секунды.
— Я с тобой, — Елизавета уже натягивала штормовку поверх джинсов.
Они успели вовремя. Сделали укол, стабилизировали дедушку, и тот уже пришёл в себя, когда они собрались обратно. Но на обратном пути небо, до того тяжело нависавшее над лесом, прорвалось стеной воды. Гроза была такой силы, что дворники старого УАЗика едва справлялись, а дорогу заволокло пеленой. Внезапно мотор чихнул, дёрнулся и заглох.
— Ну вот, — Алексей ударил по рулю с досадой. — Свечи залило. Встали прямо посреди дороги.
Связи не было. Вокруг стояла кромешная тьма, разрываемая лишь вспышками молний, и барабанная дробь дождя по крыше заглушала все остальные звуки. Они просидели в холодном салоне, кажется, больше часа, и Елизавета дрожала от холода. Алексей молча стянул с себя сухую флисовую кофту и протянул ей.
— Надень, простынешь, — сказал он.
— Я не...
— Надень, я сказал, — его голос был мягким, но непререкаемым.
Она закуталась в кофту, пахнущую антисептиком, дождём и им самим, и почувствовала себя в безопасности.
— Лёша, — тихо позвала она, чтобы нарушить гнетущую тишину. — Расскажи, что было после того, как тебя уволили? Что ты чувствовал?
В темноте послышалось его глубокое дыхание, и наступила долгая пауза, когда он собирался с мыслями.
— Я пил много, стабильно, — наконец произнёс мужчина, и в его голосе послышалась застарелая боль. — От меня отвернулись все. Невеста ушла через месяц, сказала, что не хочет жить с неудачником. Друзья, коллеги перестали брать трубку, когда я звонил. Я почти год провёл на самом дне бутылки, жалел себя и ненавидел весь мир. Однажды проснулся в реанимации с пробитой головой после уличной драки. Врач, который меня лечил, мы с ним учились вместе, посмотрел на меня и сказал: «Ты был лучшим из нас, а теперь ты ничто». Это отрезвило меня.
— И ты приехал сюда? — спросила она, чувствуя, как его история отзывается болью в её душе.
— Да. Сергей меня подобрал, дал работу, шанс начать заново. Здесь я снова стал врачом, пусть и фельдшером в глуши. Но здесь никто не продаёт чужие жизни за премии, никто не закрывает глаза на ошибки. Здесь я понял, что могу быть полезен.
Елизавета подтянула колени к груди, глубже зарываясь в его кофту и вдыхая запах, который казался ей теперь самым родным.
— А я... я начала ненавидеть медицину из-за мамы, — её голос дрогнула, и она снова почувствовала, как горло сдавливает от слёз. — Я любила её больше жизни. Она была такой правильной, такой честной, она верила в справедливость. А потом она заболела, и я нашла её дневники.
Алексей повернул голову в её сторону, и в темноте она почувствовала его взгляд.
— И что в них было? — спросил он мягко.
— Она боролась с кем-то в клинике отца, пыталась доказать какие-то схемы с оборудованием, писала, что чувствует себя преданной самыми близкими людьми. А через неделю её не стало. И я подумала: зачем вся эта честность? Зачем спасать других, если ты не можешь спасти себя, если вокруг одна лишь грязь? Я решила стать такой же грязной, как они: вечеринки, скандалы, бессмысленные траты. Я просто кричала от боли, а отец затыкал мне рот деньгами и подарками.
Вспышка молнии на мгновение осветила салон, вырвав из темноты её лицо, мокрое от слёз, и блеск его глаз. Алексей потянулся к ней, и его рука осторожно легла на её щёку, стирая слёзы большим пальцем.
— Ты не грязная, — прошептал он, и расстояние между ними сократилось до невыносимого минимума. — Ты настоящая, Елизавета. Под всей этой шелухой, под этими масками ты настоящая врач, боец и невероятно красивая девушка.
Елизавета закрыла глаза и поддалась навстречу его теплу. Их дыхание смешалось. Никаких красивых слов или клятв, только понимание того, что они две разбитые души, две половинки, нашедшие друг друга в этой лесной глуши. Алексей прижал её к себе так крепко, что Елизавета впервые за долгое время почувствовала себя в полной безопасности.
Утро принесло не только солнце, высушившее дороги, но и настоящий взрыв. Елизавета пришла в школу, чтобы забрать забытые тетради. Елена Петровна, чихая от пыли, разбирала старый архив в подсобке, перебирая пожелтевшие книги.
— Елизавета, милая, тут такое дело, — учительница неуверенно протянула ей пожелтевший бумажный пакет, перевязанный бечёвкой. — Я всё хотела тебе показать. Нашла случайно, когда книги перебирала. Думала, может, пригодится.
Елизавета взяла пакет. Внутри лежала толстая общая тетрадь в потёртой обложке. Знакомый, убористый почерк мамы заставил сердце пропустить удар. Между страниц тетради лежал запечатанный конверт, пожелтевший от времени. Она развернула его дрожащими руками и прочитала: «Борис, если ты читаешь это, значит меня больше нет, а они победили. Я не смогла остановить Козырева. Они закупают списанное оборудование за границей, перебивают серийные номера и ставят в нашей клинике как новое. Разница оседает в офшорах. Я собрала доказательства, но главное, я знаю, кто сливает им каждый мой шаг. Кто предупреждает о моих проверках. Это Екатерина, твоя помощница. Я знаю, ты увлечён ею, а она продаёт твой бизнес Козыреву за процент. Умоляю тебя, ради Елизаветы, гони её».
Строчки расплывались перед глазами. Девушка осела на стул, судорожно хватая ртом воздух. Екатерина, мачеха, которая пять лет улыбалась ей за завтраком, играя роль заботливой второй мамы, была предательницей. Она была информатором Козырева, пока Елена умирала от рака, зная, что её предали самые близкие.
— Елизавета, тебе плохо? — испугалась Елена Петровна, видя, как побледнела девушка.
— Нет, — она подняла глаза, и в них больше не было растерянности, только холодная решимость. — Мне очень, очень хорошо.
Девушка выбежала из школы, сжимая письмо в руке как величайшую ценность. Навстречу ей по двору шёл Алексей, и его лицо было встревоженным.
— Что случилось? Ты выглядишь так, будто призрака увидела.
Она молча передала ему письмо. Алексей быстро пробежал глазами по строчкам, и его кулаки сжались, на лице отразилась смесь ярости и понимания.
— Списанное оборудование, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Наркозный аппарат, из-за которого умер мой пациент. Это была их схема. Они зарабатывали на человеческих жизнях.
— Лёша, — голос Елизаветы звенел от напряжения, — знала ли она об этом? Знала ли Екатерина, что это оборудование калечит людей, или она думала, что просто ворует деньги отца?
— Какая теперь разница? — Алексей скомкал письмо, но тут же расправил его, понимая его ценность. — Это же доказательство. Ключ ко всему: к спасению хозяйства, к моему оправданию, к правде о том, что произошло. И к деньгам для Миши.
— И что ты предлагаешь? — она посмотрела на него снизу вверх, ища в его глазах поддержки.
— Мы им этого не спустим, — твёрдо ответил Алексей. — Твой отец должен это увидеть, должен узнать правду.
— Он не поверит, — покачала головой Елизавета. — Егор с Козыревым уже наверняка нашептали ему, что я сошла с ума. Он даже слушать не станет.
— Значит, мы заставим его выслушать, — Алексей взял её за руку, и его пальцы крепко сжали её ладонь. — Собирайся, едем в город. Прямо в пасть к этому зверю.
Кабинет Бориса Павловича Корсакова обычно подавлял своей роскошью. Но сейчас он казался огромной пустой коробкой, лишённой жизни. Дорогая мебель из красного дерева, картины на стенах, безупречный порядок на столе — всё это выглядело как декорации к спектаклю, который уже давно закончился. Елизавета вошла без стука, миновав растерянного секретаря, который попытался было её остановить. Алексей остался ждать в коридоре, прислонившись к стене и сжимая в руке папку с письмом. Девушка подошла к массивному столу и молча положила перед отцом пожелтевший конверт.
Борис Павлович оторвал взгляд от монитора. Он выглядел так, словно за эти несколько недель постарел лет на десять. Седина на висках стала ярче, в глазах залегли глубокие тени, а плечи были опущены, словно под тяжестью груза, который он нёс много лет. Он посмотрел на конверт, затем на знакомый почерк, и его плечи бессильно опустились, словно он ждал этого дня много лет.
— Откуда это у тебя? — голос бизнесмена прозвучал глухо, без привычных властных ноток. В нём была только усталость и обречённость.
— Из старого школьного архива в Лесном, — Елизавета села в кресло напротив, глядя на отца в упор. — Мама спрятала это письмо перед смертью в коробке с книгами, которую отдали на благотворительность. Ты знал? Скажи мне прямо в глаза. Ты знал, что она раскрыла схемы Козырева? Знал, что именно из-за него в твоих клиниках стояло списанное барахло, которое губило людей? Ты знал и молчал?
Борис тяжело вздохнул, снял очки и потёр переносицу, словно пытаясь снять усталость.
— Да, — тихо ответил он, и в этом коротком слове было столько боли и вины, сколько Елизавета не слышала никогда. — Я знал.
— И ты молчал! — голос Елизаветы сорвался, и она почувствовала, как слёзы обиды и гнева подступают к горлу. — Мама ушла, зная, что её предали. А ты нашёл её записи и просто спрятал их? Ты позволил Козыреву и дальше наживаться на крови и слезах!
— Ты не понимаешь, — Борис подался вперёд, и в его глазах мелькнула отчаянная мольба о понимании. — Когда Елены не стало, я остался один с дочерью-подростком на руках. Козырев был не просто партнёром. За ним стояли люди, связи, кредиторы, которые могли уничтожить всё, что я строил десятилетиями. Если бы я дал ход этим документам, империя Корсаковых рухнула бы в одночасье.
— Империя? — девушка горько усмехнулась, чувствуя, как горечь заполняет её душу. — Ты променял правду мамы, её честность и жизнь на свою империю!
— Я спас тысячи рабочих мест, — повысил голос Борис, но в нём уже не было той уверенности, только отчаяние и боль. — Я спас наши клиники, наши больницы. Я боялся потерять бизнес, боялся оставить тебя без будущего, без защиты. Я пытался исправить всё изнутри. Постепенно выводил Козырева из совета директоров, менял поставщиков, но...
— Но ты позволил виновным остаться безнаказанными! — перебила его дочь, чеканя каждое слово. — Ты сломал жизнь Алексею Громову. Из-за этого бракованного аппарата умер человек, и ты позволил обвинить невиновного врача, чтобы спасти свою репутацию!
— Я не душегуб, — Борис опустил голову, избегая её взгляда, и его голос стал едва слышным.
— Нет, ты просто трус, — тихо сказала Елизавета, и в этом слове было столько разочарования, что оно прозвучало как приговор.
Спорить было невозможно. Человек, чьё имя возглавляло списки самых влиятельных предпринимателей страны, человек, которого боялись и уважали, сидел перед собственной дочерью и не мог найти оправданий. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Екатерина Владимировна. Идеальная укладка, дорогой костюм, но глаза бегали, выдавая панику. Она уже знала о визите падчерицы.
— Борис, милый, — начала она, делая шаг к столу с натянутой, фальшивой улыбкой. — Секретарь сказала, что Елизавета ворвалась без приглашения...
— Присядь, — голос Бориса внезапно обрёл прежнюю сталь, и он пододвинул к ней копию письма. — Читай.
Екатерина побледнела, как мел. Её взгляд скользнул по строчкам, и руки предательски задрожали, выдавая страх.
— Это подделка! — выкрикнула она, отбрасывая бумагу от себя, словно она была ядовитой. — Елизавета, как ты вообще смеешь приносить эту грязь в наш дом! Елена всегда была параноиком, особенно в последние месяцы жизни! Она воображала себе врагов!
— Не смей так говорить о маме! — девушка вскочила с кресла, чувствуя, как волна отвращения захлёстывает её. — Это ты сливала Козыреву информацию! Ты предала всех, кто тебе доверял!
— Борис, ты что, веришь этому бреду? — Екатерина бросилась к мужу, пытаясь взять его за руку, но он лишь брезгливо отстранился, словно прикосновение к ней было оскорбительным.
— Козырев сегодня утром прислал мне сообщение, — процедил Борис, глядя на жену с нескрываемым отвращением. — Требовал успокоить дочь, иначе он примет меры. Он упомянул, что у него есть старые записи ваших разговоров. Видимо, решил шантажировать не только меня, но и тебя.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :