Житейские истории

Вера выросла в семье, где каждое отцовское слово воспринималось как непреложный закон, а материнский голос тонул в густой тишине, почти не пробиваясь наружу. Эта самая тишина стала для неё и первой колыбелью, и первой клеткой, где она научилась не шуметь, чтобы выжить. В их доме всегда говорил только отец, а мама безмолвствовала. Он принимал все решения, она же лишь покорно кивала в ответ. Вера впитывала это правило безмолвия с самого детства, как губка впитывает пролитую воду, даже не задумываясь, хорошо это или плохо...

Елена и Саша растерянно переглянулись, совершенно не понимая, к чему клонит этот суровый, прошедший огонь и воду криминальный авторитет. А Пётр Анатольевич с трудом приподнялся, сел, откинувшись на грязные подушки, и его тяжёлый, испытующий взгляд, обычно жёсткий и колючий, вдруг смягчился, превратившись во взгляд глубоко, невыносимо раненного, одинокого человека. — Елена, — хрипло, с трудом выговаривая слова, спросил он, не сводя с неё глаз. — Кем, скажи мне, работала твоя мать? — Моя... — Елена растерялась от такого неожиданного вопроса...

Елена заплакала навзрыд, уже не скрывая слёз, и прижала дневник к груди, словно это было самое дорогое, что у неё есть в этой жизни. Саша подошёл и обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как она трясётся от рыданий. — Он меня так сильно любил, Сашенька, так верил в меня... — всхлипывала она, уткнувшись ему в плечо. — А я даже не знала... даже не догадывалась... — Да, Борис Ильич был не просто гением, Лена, — тихо сказал Саша, гладя её по мокрым волосам. — Он был мудрым и дальновидным человеком. Он до самого конца верил в тебя, знал, что ты не пропадёшь и всё сможешь...

Игорь выхватил бумаги у неё из рук, вперил в ту самую строчку пристальный взгляд, и его лицо вытянулось, а затем побледнело от злости. — Вот же бракоделы, дебилы! — выругался он. — И за что им только деньги платят? За такое халатное отношение? — И что же теперь делать? — невинно хлопая длинными ресницами, спросила жена, с трудом скрывая внутреннее напряжение. — Что делать? Что делать? — зашипел он, нервно вставая из-за стола. — Перепечатывать заново, вот что! Так, сиди здесь, жди меня, никуда не...

Мужчина опустился перед ней на корточки прямо в лужу, не замечая холодной воды, и его тёплые, сухие ладони осторожно, почти благоговейно коснулись её ледяных, мокрых щёк, стирая с них слёзы. — Я уже несколько дней слежу за тобой потихоньку, — признался он, глядя ей прямо в глаза. — Вконец тоска и любопытство одолели. Хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, что ты счастлива. А если бы ты не заплакала тогда, я бы, наверное, так и не посмел подойти, продолжал бы прятаться за углами. Те самые карие...

Галина Владимировна работала акушеркой в родильном отделении городской больницы. Она любила красивые, дорогие вещи и никогда, ни при каких обстоятельствах не отказывалась от «благодарностей» от благополучных рожениц. — Ленка, смотри, какие серьги! — бывало, хвасталась она перед дочерью, выкладывая на кухонный стол то золотые серёжки с рубинами, то пухлый, перетянутый резинкой конверт с деньгами. — Это от семьи Смирновых за особое, скажем так, трепетное отношение. Запомни, дочка, раз и навсегда: в этой жизни главное — уметь пристроиться...

Тишину, повисшую в кабинете, нарушил растерянный голос Игоря, в котором сквозило неподдельное любопытство: — И почему же он тогда оказался в этой дыре, в Малых Ключах? Если он был таким гением и партнёром. — Да потому что в таком деле, как бизнес, нет места сентиментальным дуракам и розовым соплям! — жёстко, рублеными фразами отрезал Владимир Сергеевич, и в его голосе зазвучала неприкрытая злоба. — Борис возомнил себя благодетелем, понимаешь? Всё хотел честности, прозрачности, собирался делиться...