Книга "Полынь - трава горькая"
Глава 1
Глава 28
– Надя… Ты точно уверена, что хочешь этого…
Она улыбнулась и кивнула, потому что знала: сегодня наконец-то всё изменится. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Доктор, привыкшая контролировать любую ситуацию, давно потеряла власть над собственным сердцем.
Стас поднялся и встал рядом с ней. Она провела ладонями по его плечам – шрамы на его теле тускло белели на смуглой коже, – следы зоны, следы жизни, которую он ненавидел всем своим нутром. Она подняла глаза: Стас смотрел на неё.
– Ты же потом пожалеешь… – тихо сказал он, и она увидела в них столько застывшей боли, что у Надежды сжалось сердце. – Я приношу несчастье.
– Нет, – она хотела сказать это твёрдо, но голос предательски осип.
– Надя… – он взял её лицо в ладони и заглянул ей в глаза. – Посмотри на меня. Я не умею любить. Я давно забыл, как это делать. Как быть с женщиной… не как с вещью. Я боюсь, что сломаю тебя. Что не смогу остановиться. Я зверь, дикий Вепрь, не знающий жалости.
– Ты не зверь, Стас, – прошептала она, касаясь губами его ладони. – Я тебя знаю. Чувствую. Ты просто человек, который слишком долго не позволял себе быть слабым с женщиной.
Его дыхание стало тяжёлым. Он стиснул зубы, и на скулах вспухли бугры желваков.
– Ты не понимаешь. Я брал их грубо. Жёстко. Механически. Чтобы не чувствовать. Чтобы не вспоминать, – голос его сорвался. – После Милы я не могу иначе. А ты… ты пахнешь домом. Ты пахнешь жизнью. Я боюсь испачкать тебя.
– Тогда учись любить снова, – прильнула к нему Надежда. – А я помогу тебе…
Он медленно обвил её руками, чувствуя, как каждая мышца наливается свинцом. Но ничем не защищённое тело Надежды было таким тёплым и мягким, что он сжал её, как утопающий хватается за соломинку.
Они стояли друг напротив друга. Она – в лёгком халате, он – в грубой футболке, через которую проступали татуировки. Надежда расстегнула пуговицу на его рубашке, потом другую. Пальцы её скользили по его груди, и каждое прикосновение было как удар током.
Он закрыл глаза, и что-то внутри него надломилось. Он позволил ей уронить себя на постель, позволил её губам касаться его лица, шеи, груди.
– Ты мой, – шептала она, склоняясь над ним. – Я так долго этого ждала, Стас. Так долго хотела тебя…
Он медленно провёл ладонью по её спине, ощущая тепло кожи, лёгкую дрожь, которая пробежала по податливому телу. Его рука замерла, пальцы стиснули плечи женщины – старый инстинкт требовал рвануть, взять, подчинить. Но вместо этого Стас выдохнул, разжал пальцы и коснулся её волос.
– Я чувствую себя восемнадцатилетним мальчишкой…
Надежда улыбнулась и прижалась губами к его ключице. Она целовала каждый шрам, каждый рубец на его теле, потом сжала его запястья.
– Не будем спешить, – прошептала она между поцелуями. – У нас впереди целая жизнь, Стас.
И он позволил себе быть медленным. Позволил себе изучать её тело, как карту сокровищ, которую боялся порвать неосторожным движением. Он целовал её губы, шею, плечи и каждое прикосновение вызывало у неё тихий вздох, который звучал для него, как музыка.
Когда их тела слились, Стас замер, боясь сделать лишнее движение.
– Смотри на меня, – приказала она, и он подчинился.
И когда она выгнулась под ним, вскрикнув от охватившего её наслаждения, он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Но он только крепче сжал её в своих объятиях, желая лишь одного: раствориться, забыться в ощущениях, которые он почти забыл.
Потом её голова покоилась на его плече, а дыхание с каждой минутой становилось всё более ровным и глубоким. Надежда улыбалась во сне.
Стас не спал. Глаза его были закрыты, но мысли роились в голове, причиняя странную, нестерпимо давящую боль. Он гладил Надежду по волосам, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему, но в горле вставал ком, мешая ему дышать.
– Прости меня, Мила… – пришла сама собой мучительная мысль, которую он не смог остановить. – Но я не мог, не имел права оттолкнуть её. А ты, если можешь, прости…
***
Летняя ночь обнимала Михайловку долгожданной прохладой. Сергей Дорошин шёл вдоль деревянных заборов, и хруст гравия под ногами казался ему единственным звуком в этом сонном мире. Луна пряталась за облаками, и только редкие фонари бросали на дорогу жёлтые пятна света.
Десять минут назад он выскользнул из калитки Нинкиного дома, прижимаясь к раскидистым кустарникам, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не заметил его. Днём он смело входил в дом сына и снохи и выходил из него. Но ночью… Тем более теперь, когда все знали, что Илья больше не живёт дома…
Где-то рядом затявкала проснувшаяся собачонка, и сердце Сергея оборвалось, совсем как в молодости, когда он тайком срывал спелую антоновку в председательском саду. Только теперь он воровал не яблоки.
– Раньше таких, как я, называли снохачами, – думал Сергей, останавливаясь и подкуривая сигарету. – И били нещадно, если заставали на месте преступления. Поделом, конечно, было старым. Зачем же брать то, что не твоё? Обижать родного сына…
Но он-то другое дело. Нина сначала принадлежала ему. Она сама пришла к нему на свидание той весной, когда он заночевал на лугу, чтобы раньше начать покос. А до этого лишь обжигала его своими взглядами, принимая подарки и сладости, которые он покупал специально для неё.
Сергей на ходу затянулся горьким дымом и подумал о том, как же странно устроена жизнь. В голове всплывали картины прошлого, и он не гнал их, возвращаясь в давно ушедшую молодость, которая пролетела птицей над его головой, только крылом задев его буйную голову.
***
– Ох и люблю же я тебя, Сереженька, – говорила ему рослая, статная красавица Галина, встречаясь с ним за околицей Михайловки.
– И ждать из армии меня будешь? – спрашивал он, целуя её тёплые, пахнущие земляникой губы.
– Буду, буду, родимый… – отвечала на его ласки девушка. – Только ты возвращайся скорее.
– Вернусь и сразу поженимся, – пообещал ей Сергей. – А ты пиши мне, слышишь?
– Каждый день писать буду, – рассмеялась Галина.
И писала. Сначала часто и много. Потом длинные письма стали короче и приходили реже. Но Сергей старательно отвечал ей на каждую весточку, отправляя в конвертах исписанные корявым почерком тетрадные листы в клеточку. Теперь Галина отвечала совсем редко, жаловалась, что много работы и Сергей верил ей: в деревне жизнь такая, что бывает в небо глянуть некогда. Но когда она перестала писать совсем – забеспокоился и уже не мог дождаться своего дембеля, считая дни до встречи с любимой.
Вернулся он в августе, когда пыль стояла столбом над просёлочными дорогами. Прибежал к её дому, а там – свадьба. Столы на улице, пьяные мужики в потных рубахах, бабы в цветастых платках, а в центре – Галина в белом платье, с фатой на голове, и рядом с ней Васька Жуков – племянник местного агронома.
– А, Серёга! – закричал кто-то из гостей. – Эй, кто там! Штрафную опоздавшему! А мы тут Галку замуж отдаём!
Он помнил эту сцену как в тумане. Как подошёл к столу, как Галина побледнела, как жених встал, выпятив грудь. Сергей не сказал ни слова – просто взял край скатерти и дёрнул на себя. Всё полетело на землю: тарелки, графины, салаты. Женщины завизжали, мужики бросились разнимать. Он успел съездить жениху по лицу пару раз, а потом налетели дружки, и его выволокли за ворота, пиная ногами.
Пятнадцать суток в каталажке провёл Сергей, глядя в потолок и вспоминая, как Галина когда-то говорила: «Я тебя дождусь, Серёжа, вот увидишь». Дождалась, су..а. Только он за околицу, она хвостом мести перед кобелями. Все бабы такие…
Вышел он злым на весь белый свет. Два месяца пил – сначала водку, покупая её в магазине, а потом и самогонку, которую гнала и продавала старая Захариха. Соседи шарахались вечно пьяного парня, бабы крестились, мужики обходили стороной. А ему было всё равно.
Как раз в ту пору в Михайловку вернулась Лида. Она уехала в город после школы, работала то ли на фабрике, то ли в столовой, и приехала с годовалым сынишкой на руках – смуглым мальчишкой с испуганными глазами. Поговаривали, что прижила его от какого-то женатого начальника, который выгнал её, когда узнал о беременности.
Мать Лиды, тётка Зоя, сначала проклинала дочь на чём свет стоит – и в подоле принесла, и опозорила на всю деревню. Но потом оттаяла, полюбила смышлёного внучка.
А однажды встретила на улице мать Сергея и завела с ней разговор:
– Слышь, Марья, а что это твой Сергей всё не женится? Так и пропадёт парень. Совсем сопьётся.
– А кто ж за него пойдёт? – горько ответила мать. – Пьянь, драчун, да похабник.
– А моя Лида, чем не пара? Тоже, почитай, бракованный товар. Может, и сойдутся, горе пополам делить.
Мать Сергея задумалась, а потом пришла к сыну и сказала:
– Женись на Лиде. Она баба работящая, хозяйственная. И хватит уже пить, совесть имей.
Сергей спорить не стал. Ему было всё равно. Женился, чтобы досадить Галине, которая уже ходила по деревне, выпятив огромный живот. Пусть знает, что он тоже не пропащий.
Жизнь с Лидой оказалась не сахаром, но и не адом. Она была молчаливой, покладистой, работала за двоих. Сына её, Илюшку, он не обижал, но и не любил, ждал своих детей. Но Лида беременела трижды, и каждый раз на ранних сроках случалось несчастье. А последняя беременность вовсе чуть не убила её – три недели несчастная женщина провела в больнице, и врачи, оперировавшие её, твёрдо сказали: больше беременности не будет.
Долго Лида плакала потом ночами, уткнувшись в подушку, а Сергей лежал рядом и думал: «Вот и ладно, и не надо».
Годы бежали, таяли, как вешний снег. Галина жила через три улицы с тем самым мужем, который увёл её, растила дочь. Сергей видел её изредка: здоровался сухо и проходил мимо, хотя сердце всё ещё сжималось.
А потом было первое мая. Сельский клуб, гармонь, разухабистая пляска. Он стоял у стены, пил разбавленный спирт, и вдруг увидел её. Девушка выбежала из толпы, смеясь, запрокинув голову: румяная, пышногрудая, с толстой русой косой через плечо.
Он обомлел.
Перед ним стояла его Галина – та, которую он любил много лет назад. Только моложе, красивее, стройнее. А глаза горели тем же огнём, который он помнил все эти годы.
– Здравствуйте, дядя Серёжа, – сказала она звонко. – Не узнали? Я Нина, дочь Галины.
Он стоял и молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног во второй раз в жизни.
– Купи лимонада, дядя Серёжа! – блеснула зубами Нина. – Пить хочу, умираю.
Он купил ей не только лимонад, но и ещё какие-то сладости. А через неделю подвёз до города, куда она собралась за покупками. Вот с тех пор у них всё и завертелось. Нине нравился добрый и щедрый дядя Сергей и, когда он позвал её к себе на луг, только хохотнула в ответ:
– Ладно! Приду!
И пришла. А там, в шёлковой, пахнущей цветами траве, отдалась ему первому, обвивала его шею дрожащими руками, целовала горячими губами.
– Что ж мы делаем с тобой, Нина… – прижимал он её к себе. – Я ведь уже немолодой…
– Любим друг друга, – шептала она, постанывая от его поцелуев. – Что мне те молодые… У них нет ничего, а ты добрый, щедрый. Я тебя люблю…
Закончилось всё тем, что однажды, встретившись с ним тайком, Нина ткнулась лбом в плечо Сергея:
– Забеременела я, Серёжа… Что делать-то теперь?
Подумав, Сергей решил женить на Нине Илью…
***
Где-то вдалеке залаяла собака, возвращая его в реальность. Сергей остановился, докурил сигарету до фильтра и выбросил окурок в придорожную пыль. Он поднял голову к небу – где-то там, за тучами, мерцали звёзды, равнодушные к людской боли.
– Вот так и живём, – подумал он, – переплетаются судьбы, как ветки в плетне. Я любил мать, а получил дочь. И ничего не изменить, ничего не исправить.