Часть 13. Глава 37
Если бы я пришла сюда в гости, то сняла бы куртку, повесила в прихожей на крючок. Вот разуваться бы точно не стала – слишком грязно. Не могу себя назвать брезгливой, но какая женщина не любит чистоту, если она, конечно, сама не тот ещё поросёнок. Внимательно осматриваю комнату – это автоматически, рефлекс. Одна комната, совмещённая с кухней. Газовая плита в застарелых пятнах, древний почерневший от копоти чайник, старенький советский холодильник, который утробно урчит, как старый зверь. На столе – тарелка с недоеденной кашей, кружка с остывшим чаем. Рядом – упаковка обезболивающего, в которой из десяти осталось всего две таблетки. Пытался справиться сам.
– Добрый день. Меня зовут Лидия Туманова, я врач, отделение неотложной помощи клиники имени Земского, – становлюсь рядом, слегка наклоняюсь, чтобы видеть его лицо. Важно, чтобы пациент видел мои глаза. В «неотложке» это первое правило – не быть безликим голосом, потому что больному человеку и так страшно. А если с ним разговаривает тот, кто в глаза глядеть не хочет, страшнее вдвойне, потому что порождает приступ ипохондрии. – Расскажите, что случилось.
Он поднимает на меня взгляд – мутный, испуганный. Зрачки чуть расширены, что при такой боли неудивительно. На лбу залегли две глубокие вертикальные морщины – старик (на вид ему лет восемьдесят, хотя точнее понять трудно из-за землистого цвета небритого лица) постоянно сжимает зубы.
– Приятно… Степан Ильич Зарецкий. У меня… грыжа... – голос сиплый, с хрипом, словно внутри пересохло. – Она у меня давно. Выходила – уходила. Я уже привык. А сегодня... вышла и застряла, зараза такая. Обратно никак не получается её… запихнуть.
– Когда это произошло?
Больной сглатывает. Кадык медленно ползёт вверх и вниз.
– Часов... шесть назад, наверное. Думал, пройдёт. Лёг, попробовал вправить. Выпил несколько таблеток обезболивающего. Не пошла. Потом тошнить начало. И слабость такая... – он замолкает, тяжело дышит, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают ткань. – Ну и вызвал вас.
Я киваю. Отодвигаю стул, стоящий у кровати, и сажусь напротив. Так удобнее осматривать, и пациент не чувствует, что нависаю над ним. В положении стоя врач оказывает давление – психологическое. Это доказано. Сидя – мы на равных. Он пациент, я доктор, но мы люди, которые сейчас решают одну задачу.
– Степан Ильич, я понимаю, что больно, но мне нужно посмотреть. Вы позволите?
Он морщится, но медленно, с натугой, расстёгивает пуговицу на домашних брюках. Каждое движение даётся ему с трудом – дрожат руки.
– Где ваш паспорт?
– Вон там на тумбочке, – показывает он одними глазами.
Делаю знак фельдшеру, который приехала со мной. И она начинает заполнять карту вызова.
– Сколько вам полных лет? – спрашиваю пациента.
Оказывается, что недавно исполнилось 75. Но выглядит он намного старше своих лет. Обращаю внимание на суставы его пальцев, они сильно деформированы. Артроз, скорее всего. Рабочие руки. Строитель, наверное, или слесарь.
– Вам помочь снять? – спрашиваю.
– Сам... – бормочет, но справляется с трудом. Потом откидывается на подушку, прикрывает глаза.
Я аккуратно отвожу край одежды. Пахово-мошоночная область. Плотное, твёрдое образование – размером с яблоко. Выпячивание напряжённое, словно камень. Кожа над ним натянута до блеска, но пока без покраснения. Это хороший знак – воспаление не началось, возможно, ишемия ещё обратима. Провожу пальцами по краям – чёткие границы, спаянности с окружающими тканями нет. Пытаюсь осторожно сместить – никакой подвижности. Грыжевые ворота зажали содержимое мёртвой хваткой.
– Покашляйте, Степан Ильич.
Он кашляет – коротко, сухо, болезненно. Кашлевого толчка нет. Грыжа не дышит. Всё подтверждается. Ущемлённая пахово-мошоночная грыжа. Кишечная петля зажата в воротах, венозный отток нарушен, артериальный ещё сохраняется, но с каждой минутой – всё хуже. Если не успеть за шесть-восемь часов – некроз. Потом перитонит. Дальше летальный исход. Мы укладываемся в это окно. Но с запасом – впритык.
– Степан Ильич, я скажу честно. У вас ущемлённая грыжа. Это значит, что часть кишки зажата в грыжевых воротах и кровоснабжение нарушено. Если вовремя не прооперировать – начнётся омертвение ткани. Это смертельно опасно. Мы везём вас в больницу, и сегодня же вас прооперируют.
Он смотрит на меня. И в его глазах – не боль уже, а что-то другое. Стыд, кажется. Или усталость. Или и то и другое.
– Я ведь знал, – говорит он тихо дрожащим голосом. – Пять лет назад уже говорили: вам нужна операция. В поликлинике. Молодой хирург, очкастый такой. «Степан Ильич, – сказал, – пока не поздно. Это плановая операция, лёгкая, через неделю на ногах будете». А я… откладывал.
Он замолкает. Смотрит в потолок. Я не тороплю. Даю ему время собраться с мыслями и всё вспомнить. Обезболивание – это не только препараты, а ещё и способность выговориться.
– То работа, – продолжает он, – то дача, то внуки. Думал – само пройдёт. Мужики в нашем строительно-монтажном управлении со смехом рассказывали: у кого грыжа, у кого геморрой, у кого простатит, все с этим живут. Ну и я… думал, чего врачей беспокоить. Молодых полно, у них проблемы серьёзнее. Инфаркты, инсульты, онкология. А я… старый пень, перетерплю.
– И вы терпели, – киваю, заканчивая фиксировать катетер пластырем. Фельдшер уже подала мне шприц с Сильным обезболивающим. Проверяю дозу – 5 мг. Ввожу медленно, внутривенно, чтобы не спровоцировать рвоту.
– Терпел. Привык. Она выходила – я рукой вправлял. Выходила – уходила. Подумаешь. Сначала раз в месяц, потом раз в неделю, потом каждый день. Я уже научился – лёг на бок, расслабился, надавил – и всё. Думал, так и буду до конца.
Он переводит дыхание. Препарат начинает работать – я вижу, как расслабляются плечи, как уходит напряжение с челюсти. Но говорит он теперь легче, свободнее. Сильнодействующие вещества такого рода иногда делают пациента разговорчивым. Или это просто накопившееся за годы одиночества желание выговориться.
– Жена, Царствие ей небесное, всегда говорила: «Степан, сходи к врачу». А я рукой махал. «Варька, – говорил, – у меня здоровье как у быка. Вон Генка из соседнего цеха в сорок пять инфаркт схватил, а я в семьдесят гантели поднимаю. Какая грыжа, ерунда». Она только вздыхала и качала головой. Мудрая была, всю жизнь рядом, как берёза.
Он замолкает. Глаза увлажняются. Я делаю вид, что меня теперь более всего интересует его давление. То есть, да, интересует, но ещё и не хочу смущать пожилого человека.
– Ушла она... три года назад. Сердце. «Скорая» приехала быстро, как вы. Но не успели. Я сидел рядом, держал за руку. Она ещё улыбнуться успела – и всё. Вот так, – он делает паузу. – И остался я один. Дочь Год назад перебралась в другой город вместе с семьёй. Звонит раз в неделю. Всегда говорю: «Всё нормально, не переживай». И она верит. А что ей говорить? Я что, старый дурак, буду её пугать? У неё работа, дети, муж. Она и так вся на нервах.
– Вы не дурак, Степан Ильич, – говорю я. – Вы просто человек. А людям свойственно ошибаться.
Он смотрит на меня, и я вижу, что мои слова для него что-то значат. Врач сказал, что он человек. Не «старый пень», который накуролесил, а теперь расплачивается, но – человек.
– Сегодня, – продолжает он, – я сначала сам хотел. Холод приложил. Таблеток напился. Штук восемь. Думал, отпустит. Не помогло. Потом лечь попробовал, на бок, как обычно – пальцами надавить. Только коснулся – такая боль, что я чуть свет из глаз не потерял. И тут меня страх взял. По-настоящему. Впервые за много лет.
Он переводит дыхание и тихо, почти шёпотом:
– Я понял, что сейчас умру. Что никто не придёт, потому что никто не знает. Дочери станет известно спустя несколько дней, когда соседи позвонят, что из квартиры пахнет. И я… испугался. За то, что так и не сказал ей ничего важного. Что не видел внуков полгода. Что не закончил ремонт в коридоре – обещал дочке, когда приедет, сделать. А сам всё тянул, тянул...
Заканчиваю осмотр. Всё подтверждается. Давление – 150 на 90, пульс – 110, поверхностный. Компенсаторная тахикардия. Организм борется. Но надолго его, учитывая возрастные изменения и характер заболевания, не хватит.
– Степан Ильич, – говорю мягко, – вы сделали всё правильно. Позвонили и вызвали нас. Это самое важное. Многие так не делают, терпят до последнего. Не хочу вас пугать, но чаще всего в таких ситуациях мы приезжаем, когда уже становится слишком поздно. А вы молодец! Слышите? Большой молодец!
Он смотрит на меня, и в его глазах – слёзы. Не плачет, просто не может их сдержать.
– Надо было раньше, – шепчет. – Дурак я. Теперь понимаю.
– Главное, что сейчас, – отвечаю я, – не поздно.
Мы перекладываем его на носилки. Аккуратно, с согнутыми ногами – так мышцы передней брюшной стенки расслаблены, внутрибрюшное давление снижено. Каждое движение – продуманное, без рывков. Я помню, как на первой неделе работы в «Скорой» неудачно переложила пациентку с переломом бедра, и она закричала. С тех пор моя главная установка – «не навреди».
Фельдшер берёт передние ручки носилок, я – задние. На наше счастье Степан Ильич оказывается человеком худощавым, поэтому мы можем, две женщины, справиться с этой массой. Конечно, при желании можно было бы и водителя позвать, но не хочется терять время.
Мы выносим его в коридор. Квартира маленькая, хрущёвская, двери узкие – приходится маневрировать. На прощание я замечаю на комоде фотографию в рамке: он, молодая женщина с добрым лицом и две девочки. Внучки, наверное. Или дочери.
– Доктор, – говорит он из носилок, когда мы уже спускаем по лестнице. – А вы... вы на себя взяли. Спасибо.
– Работа такая, – отвечаю коротко.
В машине я сажусь рядом с ним. Пульс – под пальцами. Вена – на локтевом сгибе, капельница работает. Обезболивающее держит его в полузабытьи.
– Доктор, – почти шепчет он, не открывая глаз. – А можно я дочке позвоню? Она не знает...
– Мы приедем в отделение неотложной помощи, – говорю, – я помогу вам позвонить. Или сама позвоню. Как хотите.
– Сами? – он испуганно открывает глаза. Подумал, наверное, что я это сделаю после того, как его не станет. Сразу это понимаю и спешу ответить:
– Конечно. Скажу, что вы в больнице, что операция плановая, что всё хорошо. Чтобы она не волновалась. А вы потом, когда уже будете лежать в палате и придёте в себя, сами всё объясните.
Он долго смотрит на меня. Потом слабо улыбается.
– Добрая вы... А доктора злые должны быть. Чтобы мужиков грыжу лечить заставлять.
– Злые – это хирурги, – улыбаюсь я в ответ. – А мы, «Скорая», – дипломатические работники.
Он смеётся – коротко, но искренне. И я понимаю, что мы выиграли. Не операцию – она ещё впереди, но хотя бы страх и преодолели ту стену, которую он выстроил вокруг себя за время одиночества.
Машина трогается. Я смотрю на дорогу, на огни города, на редкие звёзды в небе и думаю о том, почему ушла из отделения в «Скорую». То есть фактически я осталась в одном и том же подразделении клиники, просто чуть сместила приоритеты. На прежнем месте я считалась одним из лучших врачей. Бывшая заведующая Эллина Родионовна меня очень высоко ценила. Там я давно забыла, что такое страх, а здесь он вдруг вернулся ко мне снова, как будто я опять ординатор первого года обучения. Здесь другая медицина, без возможности спрятаться за сложными анализами и показателями высокотехнологичных приборов. Здесь только ты и пациент. Один на один, глаза в глаза.
Степан Ильич молчит. Дышит ровно. Пульс под пальцами – ровный, наполненный. Смотрю на его лицо: седые брови, глубокие морщины у рта, длинные пальцы с узловатыми суставами.
– Доктор, – говорит он не открывая глаз. – А у меня шанс есть?
Я делаю паузу, чтобы мой ответ прозвучал не слишком прямолинейно и бездоказательно.
– Степан Ильич, вы инженер-строитель, да?
– Ага.
– Скажите, если фундамент дома сделан по всем правилам, он выстоит, скажем, лет пятьдесят?
Он молчит. Открывает глаза. Смотрит на меня внимательно, словно проверяет, не шучу ли я. Потому как с чего бы доктору неотложки такими вопросами задаваться?
– Выстоит, – отвечает он. – Всё зависит, конечно, от грунта, климатических условий и тому подобное, но в целом, да.
– Ну вот, – я поправляю ему воротник рубашки. – Ваш дом строился семьдесят пять лет. Фундамент – крепкий. Стены – бетонные. А грыжа – это просто трещина в капитальной стене. Всего лишь в одном месте, она не тянется от основания до крыши. Мы её заделаем, и дом будет стоять дальше.
Он смотрит на меня. И я вижу, как его глаза наполняются чем-то тёплым.
– Хорошо вы говорите, – шепчет он. – Как моя Варя. Она тоже всегда находила правильные слова.
Он закрывает глаза. Его пальцы расслабляются, и пациент засыпает – под действием препарата, под убаюкивающее покачивание машины, под шум шин по асфальту. Я сижу рядом и думаю о том, что мы не может исправить всё. Завтра его прооперируют, а послезавтра он проснётся в палате, и его дочь, наверное, приедет из другого города, и они будут говорить о чём-то важном. Я не смогу это увидеть, да и не нужно, потому как сделала главное – довезла его до операционной живым.
Сигнал. Рация на поясе оживает.
– Бригада 412, приём.
Я нажимаю кнопку.
– 412 на связи.
– Новый вызов. Адрес: Улица Чехова, дом 15 корпус Ф, квартира 47. Женщина, 82 года, падение, подозрение на перелом шейки бедра.
Я смотрю на Степана Ильича. Он спит.
– 412, принято. Будем через двадцать минут. Сначала довезём пациента и сразу на новый вызов.
Смотрю на часы. Два часа ночи. У меня ещё четыре до конца смены. Поправляю одеяло на старике, машинально проверяю капельницу и думаю: за три месяца в «Скорой» я поняла кое-что важное. Медицина – это не только лекарства и опыт врача или фельдшера. В большей степени это ощущение рядом человека, который приехал тебе помочь. И особенно категоричным оно воспринимается, когда твоё тело предаёт, а внутри ты всё тот же ребёнок, которому нужен кто-то близкий рядом. Лучше всего мама. Или пусть чужой взрослый, но главное – желающий спасти.
Я снова нажимаю кнопку рации, спрашиваю:
– Фёдор Иванович, у нас госпитализация по 412-й, операционная готова?
– Да, Лидия Борисовна, всё хорошо. Бригада доктора Великановой вас уже ожидает.
– Хорошо. Скоро будем. Состояние стабильное.
Я убираю рацию. Смотрю в окно. Город спит.
– Степан Ильич, – говорю тихо, хотя он едва ли слышит. – Вы справитесь. Я верю.
Машина вскоре въезжает в ворота клиники имени Земского.
***
Расследование гибели майора СК Яровой привело следователя по особо важным делам Василевского к неожиданным результатам. Но прежде чем начать, Никанор Иванович понял, что Анна Александровна была не так проста, как это могло показаться. Этот вывод он сделал на основании анализа смартфона почившей коллеги. Там обнаружилось чрезвычайно много интересного.
Например, то, что незадолго до гибели Яровая ездила в элитный коттеджный посёлок. Василевский сначала не мог понять, кто именно ей там понадобился. В этом месте жили сразу несколько представителей совершенно разных слоёв Санкт-Петербургского общества: бизнесмены, чиновники, даже кто кое-кто из полукриминальной среды. Информацию об этом Никанор Иванович получил на основании сообщений в мессенджере.
Когда прочитал, то удивлённо вскинул брови. По сути, прочитанное им оказалось любовной перепиской. Судя по всему, у Аллы Александровны был некий тайный поклонник. Причём общение с ним началось как-то внезапно, резко, практически без предисловий. И длилось оно всего около суток, а потом так же резко оборвалось. Василевскому стало интересно: кто же этот человек, обозначенный в телефонной книге, как Р.П.?
Он пробил номер, и дальше его ждало новое удивление. Оказалось, что SIM-карта была оформлена на некую Ларису Кирилловну Митрохину. «Каким же образом связан этот Р.П. с Митрохиной? – подумал следователь. – И кто она вообще такая?» Он решил это узнать. Но ни в одной из баз правоохранительных органов информации про эту женщину не нашлось. Отыскался только адрес прописки. Туда Василевский и отправился.