И всё было хорошо, даже отлично.
Никита оказался парнем хозяйственным. Деньги не проматывал, учился так, что профессора сияли, когда видели его в аудитории, а по вечерам подрабатывал в компьютерном сервисе: чинил чужие ноутбуки, которые были заражены вирусами.
Он присылал бабушке фотографии: вот он в библиотеке, вот он на практике, вот он получает стипендию. Перепелицына смотрела на эти снимки и плакала, но теперь от счастья. Она чувствовала, что деньги её работают будущее. Она наконец-то стала инвестором в человеческий капитал, как любила говорить её подруга Клава, которая вычитала это умное слово в газете.
Прошло время, Никита окончил институт с красным дипломом, ему предложили работу в том же городе, и он, недолго думая, согласился.
— Бабуля, — сказал он по телефону, — я остаюсь, тут перспективы, деньги.
— Оставайся, внучек, ты ведь у меня умница.
И тут она приняла решение монументальное, как памятник Пушкину, и такое же незыблемое. Когда приехал Никита, они сходили к нотариусу и квартиру в городе N она подарила внуку.
Перепелицына вздохнула с облегчением, денег ей хватало, запасы были немалые, а внуку надо где-то жить. Женится, дети пойдут. Квартира, конечно, однокомнатная, но расширится потом.
Однако земля слухами полнится, а особенно полнится она ими, когда речь заходит о недвижимости.
Кеша, который за эти годы появлялся у раз в два месяца ровно, узнал о дарственной. Узнал он это от своей жены, которая увидела у Никиты в социальной сети фотографию в квартире после ремонта с подписью: «Спасибо бабушке».
Кеша ворвался в маленькую квартирку Перепелицыной без стука, в ярости.
— Ты что сделала? Ты отдала квартиру этому сопляку?
— Кешенька, Никита уже взрослый, ему надо где-то жить.
— А я? Я твой сын. По закону я наследник первой очереди!
— Какой наследник? — удивилась Перепелицына. — Я пока ещё жива и распоряжаюсь своим имуществом сама.
Кеша посмотрел на неё таким взглядом, будто она только что продала его почку на чёрном рынке, топнул ногой, задел стул, на котором сидела Перепелицына, и прокричал:
— Ты променяла родного сына на внука-выскочку, я к тебе больше не приду. Поняла?
И ушёл. Хлопнул дверью так, что в коридоре упала вешалка.
Но все же раз в два месяца он появлялся на пороге, но теперь не для денег, а для того, что он сам называл «контролем». Он приносил два яблока. , зелёных, мелких, слегка червивых.
— На, ешь. А то ещё подумают, что я про тебя забыл.
Перепелицына молча клала яблоки в вазочку, где они лежали до следующего его визита, покрываясь морщинами быстрее, чем она сама.
Клава, которая в эти дни почти всегда была рядом, наблюдала за этим ритуалом и тихо смеялась.
— Кеша-то наш, — говорила она Перепелицыной, наливая чай, — проверяет, жива ли маманя.
— Клавочка, ты злая у меня.
— Правдивая, — поправляла Клава.
А потом Перепелицына заболела.
Сначала это казалось обычной простудой. Она кашляла, пила малину, но малина не помогала. Потом её увезли в больницу, долго водили по кабинетам, делали всякие страшные снимки и брали анализы. И наконец вынесли вердикт. Врач, молодой и лысый, смотрел на неё так, будто она была экспонатом анатомического театра.
— Гражданка Перепелицына, — сказал он, — у вас, к сожалению, он_кол_огия. Плюс к этому — диабет, гипертония и ещё букет сопутствующих, так сказать, радостей.
Перепелицына приняла новость с достоинством человека, который пережил войну, дефолт и сына-дармоеда.
— Понятно, а лечить-то будут?
— Будем, — сказал врач без особого энтузиазма.
Но лечение шло тяжело. Организм не хотел бороться, видимо, устал. И самое странное, Перепелицына начала стремительно толстеть от лекарств, от гормонов, от отёков. Она раздалась вширь, стала огромной, как танк. Её сто килограммов веса нависали над старым диваном, и диван скрипел от ужаса, когда она садилась.
Она перестала выходить из дома даже в магазин за хлебом.
Клава приходила три раза в неделю. Она мыла полы, меняла простыни, готовила супчики, расставляла лекарства по баночкам и рассказывала последние новости.
— Клавка, ты моя святая, — шептала Перепелицына, когда подруга вытирала ей лицо влажным полотенцем.
— Какая я святая? — ворчала Клава. — Я грешница. Я вчера у ЖКХ банку краски утащила для лавочек. Но ты молчи.
Сын, Кеша, появлялся раз в два месяца. Иногда даже реже. Он приносил уже не яблоки: то пакет с просроченным кефиром, то полбуханки хлеба, смотрел на мать, которая лежала на кровати, похожая на огромную гору, и не выражал никаких эмоций.
— Ну, как ты? — спрашивал он безразлично.
— Болею, Кешенька, — отвечала Перепелицына слабым голосом.
— Болей. Ладно, пошел я, у меня работа.
И уходил. Дверь за ним закрывалась с металлическим лязгом.
Однажды случилось страшное.
Перепелицына решила встать днем, чтобы дойти до туалета. Она спустила ноги с кровати, оперлась на тумбочку, и встала. Но ноги подкосились. Тяжёлое тело рухнуло на пол с грохотом, похожим на падение башни.
Она лежала на полу, не в силах подняться. Тело, которое весило больше центнера, придавило её к линолеуму, как бетонная плита. Она пыталась ухватиться за кровать, за ножку, за занавеску — всё тщетно.
Рука потянулась к телефону. Она набрала номер сына.
— Кеша, — прошептала она в трубку, — я упала, помоги, подними. Я лежу на полу.
На том конце повисла пауза. Потом послышался раздражённый голос:
— Мама, у меня совещание, я не могу сейчас. Завтра загляну. Если что, звони в скорую.
— Кешенька…
— Всё, мама, я занят, пока.
Телефон пикнул, он отключился.
Перепелицына лежала на холодном полу, часы тикали. Где-то за стеной лаяла собака. Она лежала так час, два. Рука затекла, нога онемела. Она подумала о том, что если бы не уехал Никита, если бы…
Но думать об этом было поздно.
Она снова набрала номер, на этот раз Клавы.
— Клавочка, — прошептала она, — это я. Я упала. Помоги, ради всего святого.
— Держись, я бегу.
Через пятнадцать минут Клава уже была у её двери, с соседкой из тридцать четвёртой, тётей Валей, которая в молодости работала в цирке и знала, как поднимать тяжести. Вдвоём они, кряхтя, пыхтя и вспоминая матерные слова, затащили Перепелицыну обратно на кровать.
— Фух, — выдохнула Клава, вытирая пот. — Ну и тяжесть, Господи. Ты, подруга, как Монблан.
— Прости, — прошептала Перепелицына. — Прости меня.
— За что? — удивилась Клава.
— За то, что ты возишься со мной. Кеша… он не приехал. Сказал, завтра.
Клава нахмурилась. Её глаза стали колючими, как у ежа.
— Не приехал, значит? Завтра заглянет? Ладно. Это его право.
Она помолчала, покрутила в руках чайную ложку и добавила:
— А знаешь, что, Перепелицына? Он просто ждет, чтобы ты побыстрее отошла.
— Зачем? — удивилась Перепелицына. — Я же квартиру уже отдала.
— Квартиру одну отдала, — кивнула Клава. — А у тебя ведь ещё есть эта квартира. Нет тебя, ему квартира.
Перепелицына удивлённо на неё посмотрела.
— Думаешь? Я как-то не сообразила. Давай-ка вызовем нотариуса, сделаем завещание.
- На кого? На Никиту? Отлично. Мальчик приезжает в отпуск, деньгами помогает.
— Не на Никиту, на тебя.
— На меня?
— На тебя, ты ухаживаешь, меняешь простыни, покупаешь мне все, несешься по первому зову, возишь по врачам.
- Такси и анализы оплачивал Никита.
- Но многое делаешь ты. Никита получил квартиру, а эта перейдет к тебе.
Клава встала, поправила платок и вышла на кухню заваривать чай.
А Перепелицына осталась лежать в кровати, слушая, как закипает вода в чайнике. Она смотрела на дверь, за которой скрылась её единственная, верная, скандальная, но такая необходимая подруга.
Губы её дрогнули. Она прошептала в потолок:
— Кешенька, Кешенька… вот так, сынок. Ухаживать надо было. А теперь… — она закрыла глаза, — теперь пусть будет по-честному.