Гражданка Перепелицына, мать героическая и незаметная, жила одна. Жила она тихо, скромно, но не бедствовала, сдавала квартиру. Не ту, в которой она обитала сейчас, пропахшей валерьянкой, а в другую. Та квартира, с высокими потолками и видавшим виды паркетом, находилась в городе N, куда стремилась вся прогрессивная молодежь, и приносила доход.
Доход этот был невелик, но стабилен. Каждый месяц на счет Перепелицыной падали деньги, которые она, недолго думая, отдавала своему сыну, Кеше.
Кеша был человеком практичным. Он носил галстук, ходил в тренажерный зал и имел хроническую нехватку средств. Его проблемы множились быстрее, чем тараканы в общежитии: то сломалась машина, то сгорел абонемент, то жена записалась на курсы ораторского искусства, и ей срочно потребовалась новая сумка под диктофон.
— Мама, — говорил Кеша, заглядывая в крошечную кухоньку с видом на парк, — ты не представляешь, что творится. Мне просто жизненно необходимы тридцать тысяч, нет, сорок. Квартиру сдают за пятьдесят, я знаю. У меня автокредит.
— Кешенька, — робко начинала Перепелицына, — но у меня же пенсия… я на неё живу…
— Мама, — Кеша назидательно поднимал палец, — ты что, не хочешь, чтобы твой внук Никита поступил в престижную школу? А репетиторы? А английский с носителем? Ты же бабушка!
И Перепелицына отдавала. Мало того, этих денег, которые уходили на «английский с носителем», вечно не хватало. И тогда Перепелицына шла подрабатывать. Она была сторожем в Доме культуры, еще подрабатывала уборщицей в муниципальной поликлинике, где полы мыли хлоркой, а ей казалось, что она отмывает грехи всего советского здравоохранения.
За неделю она так уставала, что хотелось лечь на тот самый вымытый пол и уснуть вечным сном работницы тыла.
Однажды, когда она, согнутая в три погибели, отдраила кафель в мужском туалете и пришла домой, к ней пришел внук Никита, который, как выяснилось, существовал в двух ипостасях: для бабушки — гениальный мальчик, а для себя — обычный подросток. Никита посмотрел на красные руки бабушки и вдруг сказал то, что обычно не говорят в слух.
— Бабуля, хватит. Ты чего, правда, думаешь, что твои деньги идут на меня?
— Как это? Папа говорит…
— Папа говорит ерунду. — Твои деньги идут на его рыбалку и мамины салоны. А моя новая футболка куплена со скидкой в «Спортмастере». Они в прошлом месяце на твои деньги на три дня на базу отдыха ездили, шашлыки ели, а ты тут шваброй машешь. Тебе вообще нельзя столько работать, болеешь же.
Перепелицына растерянно моргнула. Она всегда знала, что Кеша живет широко, но, чтобы настолько широко, и чтобы это было за её счёт… Этого она не знала.
— Никита, — прошептала она, — а как же твоя учеба? Репетиторы? Я же и деньги отдаю от квартиры, и почти всю зарплату.
— Репетиторов у меня нет, — вздохнул внук. — И вообще, я хочу на бюджет. А родителям плевать, поступлю или нет. Им главное, чтобы я из дома ушел. Ты им лучше деньги не давай, себе оставь. Хоть лекарства купи, фруктов, новые ботинки.
Внук ушел, оставив Перепелицыну в полном смятении. Мысль о том, что она годами финансирует чужие шашлыки и маникюр, была настолько чудовищной, что ей требовалось немедленно запить.
Она позвонила своей единственной подруге, Клаве, которая жила в соседнем доме и знала все тайны быта и психологии.
Клава пришла с тортиком, купленным за полцены, и бутылкой «Славянки».
— Ах, негодник твой Кеша, — безапелляционно заявила Клава. — Я всегда это знала, еще когда он в школе косичку у Маринки из тридцать второй дергал, я поняла, растет редиска.
— Клавочка, ну как же так? Я же ради семьи…
— Ради семьи, надо иметь характер, а у тебя его нет. Ты как мебель, как этот вот шифоньер. Пока его не передвинуть, он стоит и молчит.
Выпили по первой. Перепелицына рассказала про внука, про температуру, про три дня на базе. Клава слушала, качала головой и наливала по второй.
В этот момент на телефон Перепелицыной пришло СМС. Банк сообщал, что на счет поступила очередная арендная плата. Сумма была приличная.
— Ну, — сказала Клава, пододвигая к ней рюмку, — отдашь завтра Кешке?
Перепелицына посмотрела на экран. Она вдруг отчетливо увидела свои больные ноги и пустой холодильник, потому что в конце месяца денег не было даже на кефир.
— Не отдам, — вдруг твердо сказала Перепелицына, чувствуя, как «Славянка» придает ей решимости. — Не отдам, Клава. Сама себе куплю новые тапки, крем для рук. Дорогой. И… может, накоплю, в санаторий поеду. Я ведь еще живая, а не шифоньер!
— Правильно! — обрадовалась Клава. — Вот это я понимаю. Бунт на корабле!
Они выпили еще, обсудили гнусность современной молодежи, несправедливость жизни и вредность холестерина в торте, но тортик все равно доели. Перепелицына чувствовала себя если не Дон Кихотом, то, по крайней мере, Санчо Пансой, который наконец-то решил оставить часть провизии себе. Они докупили еще конь**ку, и посиделки продолжились, завершения их она уже и не помнила.
На следующее утро головная боль была такая, будто внутри головы работал отбойный молоток. Перепелицына пила минералку и с ужасом ждала визита Кеши.
Кеша явился, как всегда, без стука. Он был свеж, наглажен и раздражен с порога.
— Мама, привет. Деньги пришли? У меня срочно, очень срочно, надо заменить диски машине, старые уже совсем…
— Пришли, — глухо сказала Перепелицына, держась за виски.
— Отлично, скинь на карту, там немного, сорок пять всего.
— Кеша, денег я тебе не дам.
Кеша замер, открыв рот, как будто ему вставили ложку в челюсть.
— В смысле? У тебя же есть…
— Деньги мои, — сказала Перепелицына. — Квартира моя. Мне нужно на лекарства и на санаторий. Твои диски подождут. Ты взрослый человек, у тебя есть твоя зарплата, а у меня даже ботинок нет, развалились, я их проволочкой скрутила.
Кеша покраснел. Сначала шея, потом щеки, потом лысеющая макушка.
— Ты… ты что, пила вчера? — прошипел он, принюхиваясь. — От тебя же разит! Ты пьян_ица, пропиваешь деньги, которые я … ну, которые идут за квартиру!
— Это не твоя квартира, — парировала Перепелицына, чувствуя небывалую легкость. — Иди, Кеша, отсюда.
Кеша посмотрел на неё с ненавистью, не привык к отказам. Он привык, что мир крутится вокруг его желаний. Он развернулся, пнул ногой прикроватную тумбочку (которая, кстати, была советской и пинок выдержала), и вылетел в коридор.
На лестничной площадке он заорал так, что слышно было на всех пяти этажах:
— Всей родне расскажу, старая ду*а, пенсионерка-алко_гол_ичка!
Он звонил всем: сестре в Саратов, двоюродному дяде в Краснодар, бывшей жене и даже своему бухгалтеру. Везде он вещал одну историю: мать спустила все деньги на водку, отказывается помогать больному сыну (у него, видите ли, «кризис среднего возраста» и «боли в пояснице»). Родня ахала, но денег почему-то не слала.
А Перепелицына, оставшись одна в тишине, вдруг… получила удовольствие. Она не мыла чужой пол, а просто смотрела в окно и пила чай с мятой. Она чувствовала себя преступницей и героиней одновременно. Она нарушила главный закон материнского самоистязания и оставила деньги себе.
Шло время, на счету у Перепелицыной копились деньги. Она отдохнула в санатории, обновила гардероб, жила спокойно. Никита поступил именно в тот город N, где находилась та самая, культовая квартира, на бюджет, в престижный вуз, где учат на программистов или финансовых гениев.
Он позвонил бабушке, чтобы сообщить радостную весть. А потом позвонил родителям, чтобы объявить, что начинает новую жизнь.
— Папа, мама, я поступил.
— О, отлично, сын, поздравляю! Мы гордимся. Ну, удачи тебе. Кстати, 18 тебе исполнилось уже, собирай вещи.
— А деньги на съем и на первое время? — спросил Никита.
На том конце повисла тяжелая тишина. Тишина, в которой слышно было, как пересчитывают сдачу в кошельке.
— Сынок, — включилась мать Никиты, — ты же взрослый. Тебе уже восемнадцать стукнуло на прошлой неделе. Мы тебя воспитали, вырастили. Сам поступил, сам и живи. Хватит сидеть на шее.
Никита посмотрел на телефон. Он не удивился, всегда знал, что так и будет.
Он вздохнул и решил навестить бабушку.
— Бабуля, — сказал он, появляясь у неё в дверях с одним рюкзаком, — меня выгнали.
Перепелицына всплеснула руками.
— Как? А жить? А есть?
— общагу дадут с сентября, так что проживу, буду подрабатывать.
- А я с аренды квартиры буду денег давать. Или ты в квартире жить будешь?
- А чем платить коммуналку? Лучше сдавай, я в общаге. Подбросишь немного денег, буду благодарен.
Никита уехал в город N, как планировалось изначально. Поселился он, как и положено бедному студенту, в общежитии, в комнате на троих.