Часть 13. Глава 35
Военврач Жигунов проспал, наверное, ещё часа четыре прежде чем проснулся утром от того, что кто-то покашлял рядом. Явно пытаюсь его разбудить. Он открыл глаза и увидел перед собой незнакомого военного. Сперва даже показалось, что это здоровяк, поскольку незнакомец был очень похож на него. Такой же массивный, широкоплечий, с огромными руками. Это первое, что бросилось в глаза, но, посмотрев ему в лицо, Денис понял: «Нет, это всё-таки разные люди, причём обликом не слишком похожие».
– Доброе утро, док, – сказал незнакомец, продолжая мять кепку в руках, из-за чего вид у него напоминал нашкодившего старшеклассника перед лицом строгого директора.
– Здравия желаю, – недоверчиво сказал Жигунов, чуть приподнимаясь на кровати и устраиваясь поудобнее, чтобы принять полусидячее положение. При этом он прислушивался к внутренним ощущениям. Рассечённая и зашитая бровь ещё немного побаливала. Ощущались синяки на теле, но ничего критичного. Подвигал немного левым плечом, вывихнутым в ходе драки, вроде тоже нормально.
Незнакомец меж тем помялся, поджимая губы, видимо чтобы правильно подобрать слова.
– Меня зовут капитан Гришаев. Я командир роты специального назначения, в которой служит сержант Размахов, – наконец представился вошедший.
– Очень приятно, – стараясь быть вежливым, ответил Жигунов. – Только я не знаю никакого сержанта Размахова. Что вас ко мне привело, капитан?
Прежде чем ответить, Гришаев глубоко вздохнул. Он по-прежнему не смотрел лежащему в глаза, а поводил взглядом по предметам в палате, по полу. Потом всё-таки решился.
– Док, я пришёл просить за своего сержанта. Его вчера к вам привезли раненым в ногу, и он потом устроил здесь настоящее побоище.
– Ах, этот! – протянул военврач. – И что вы от меня хотите, капитан? Чтобы я его пожалел и простил, верно? За то, что он, будучи пьян, как последняя свинья, меня зверски избил, моего коллегу, доктора Пороховщикова, чуть не сделал инвалидом, а заодно покалечил двух или трёх санитаров и разгромил операционную. Вот за всё за это вы приехали извиняться, так?
Чем дольше говорил Жигунов, тем больше начинал нервничать стоящий перед ним капитан. Он мял кепку уже так сильно, что казалось, сейчас разорвёт её в мелкие клочья, и они посыплются на пол вместе с обрывками ниток. Когда Денис наконец закончил свою пламенную речь несколько секунд Гришаев просто молчал, снова не зная, какие слова подобрать. Но опять решился на продолжение непростого разговора.
– Не обижайся на него, Док, – сказал командир роты, по-прежнему не пытаясь наладить с Жигуновым зрительного контакта. – Когда Размахова привезли к вам, он был… не в себе.
– Что именно вы, капитан, подразумеваете под фразой «не в себе»? Тяжёлое пулевое ранение в ногу или то, что ваш подчинённый был в нетрезвом состоянии, мягко говоря? – строго спросил Жигунов. Ему было неприятно, что офицер пришёл замолвить словечко за человека, который реально едва не поломал несколько медработников, из-за чего медицинский батальон мог понести потери. Причём не в бою с врагом, а от рук своего же военного.
Денис всегда к тем, кто злоупотребляет алкоголем, относился презрительно. Он никогда не считал их, по сложившейся западной традиции, глубоко несчастными, больными людьми, нуждающимися в лечении, заботе и уходе. Доктор Жигунов алкоголизм болезнью не признавал. Для него это всегда было добровольным нанесением себе вреда, причём осознанным. Ну, а раз так, то и миндальничать с теми, кто заливает глаза крепкими напитками, не считал необходимым. Особенно это касалось несущих службу людей, тем более с оружием в руках.
– А вы никогда не думали, капитан, что было бы, если бы вашего сержанта привезли сюда, например, с пистолетом в кармане или гранатой? Вы тоже бы сейчас стояли здесь и просили меня его простить, если бы он расстрелял несколько человек или взорвал операционную? – зло продолжил военврач.
Кепка-страдалица в руках капитана спецназа наконец затрещала. Лишь после этих слов он вдруг поднял взгляд и посмотрел Жигунову прямо в глаза. В его взоре Денис увидел не злость и не ярость, а горечь и глубоко затаённую душевную боль.
– Лёхa на такое никогда бы не решился, док, – твёрдо произнёс Гришаев.
– Откуда такая уверенность, капитан? Или вы и раньше приходили по госпиталям уговаривать избитых им медработников о прощении?
– Никак нет, – хмуро ответил спецназовец. Снова глубоко вздохнул и продолжил: – И всё-таки я очень прошу вас, товарищ старший лейтенант, не давать этому делу ход. И не писать никакого рапорта на сержанта Размахова.
– Назовите мне, капитан, хотя бы один весомый аргумент, чтобы я этого не делал, – потребовал военврач. – Фразы «он был не в себе» или «тяжело ранен» не прокатят.
– Я вообще никому не должен этого говорить, но тебе, док, скажу. Сержант Размахов вместе со своей группой был в глубокой разведке. Они выполняли очень сложное и чрезвычайно опасное задание. Если коротко, то искали подземный завод, на котором нацики организовали производство БПЛА. Они ежедневно собирали там по несколько сотен штук. И вся эта механическая дрянь потом летела в нашу сторону. Командование поставило перед нами задачу отыскать завод и уничтожить. Я отправил туда группу под командованием… ну, неважно кого. Их было пятеро. Они зашли на больше чем на 150 км в тыл врага. Ты представляешь, какое это расстояние, док?
– Да, представляю, – коротко ответил Жигунов.
– И всё это за линией фронта.
– А что, со спутника увидеть этот завод было невозможно? Или прошерстить территорию дронами?
– В том-то и дело, что ни черта не получалось. Нацики закопались слишком глубоко. К тому же мы не знали точного месторасположения. Всё это происходило на территории населённого пункта, а вокруг жилые дома. Короче, они прикрылись местными жителями, как живым щитом. И если бы мы бахнули по тому городку, от него бы одни руины остались. И вся мировая общественность орала бы о том, как русские убивают невинных людей. Поэтому нужен был точечный удар, чёткий.
– Дальше что было?
– Группа дошла до того населённого пункта, стала проводить разведку. Отыскала тот завод по некоторым характерным особенностям. Ну, если кратко, то туда шнырял в одно и то же время транспорт. Грузовики, замаскированные под перевозку продуктов. Определили цель, сообщили нашим в центр. Потом отошли на безопасное расстояние, и мы туда жахнули ракетой. Завода, как ни бывало, вместо него огромная воронка. И группа пошла обратно, но, видимо, кто-то всё-таки успел их засечь. Причём их попытались сначала не уничтожить, а захватить живьём. Взяли в кольцо, и их командир приказал Размахову вместе с товарищем отходить, а сам их прикроет. К этому времени группа уже понесла большие потери. Двое бойцов стали «грузом 200». Те двое смогли дойти до серой зоны. Там закрепились в одном месте. Товарища тяжело ранило, он умер от потери крови. Размахову пуля влетела в бедро. Снайпер постарался. Вот в таком состоянии его и нашли.
– Что-то я не слышу в вашем рассказе, капитан, ничего про алкоголь, – заметил Жигунов.
– Да, в подвале, где схоронились бойцы, Лёхa нашёл несколько спрятанных бутылок самогонки. Вот их и оприходовал. У него к этому времени обезболивающее закончилось. Вот и принял анестезию.
– И часто он таким способом раны лечит, этот ваш сержант Размахов?
– Прежде такого никогда не было, старший лейтенант. Слово офицера. Это просто навалилось на него всё. Из группы один остался, ты пойми. Они же все там были как братья. Служили вместе полтора года. Я даже не знаю, как сам бы поступил на его месте. Скорее всего, точно так же постарался бы забыться. Ты понимаешь, док, что такое, когда ты приходишь обратно один, а твои товарищи все там остались?
– Ты меня на жалость не бери, капитан, – жёстко ответил военврач. – Если ты думаешь, что я только за хирургическим столом стоять умею со скальпелем в руках, то ты глубоко заблуждаешься. Я на передке уже третий год и много чего повидал и много где побывал. В том числе и в таких же вот переделках, как твой Размахов. Только знаешь что? Мне никогда в голову не приходило напиваться вдрабадан, а потом бросаться с кулаками на своих же.
Спецназовец покраснел, снова не решаясь поднять на военврача взгляд.
– Так что не пытайся меня разжалобить, капитан.
Гришаев прочистил горло.
– Ладно, док, извини, что помешал. Выздоравливай, – он развернулся и вышел.
Денис остался один. Этот разговор сильно его утомил. Вспоминать события прошлого дня совсем не хотелось. При одной мысли об этом начинала ныть голова. Он снова принял лежачее положение, повернулся набок, положил ладонь под голову и задумался. Вот как быть в такой ситуации? С одной стороны, Размахова действительно надо простить. Он честно выполнил свой воинский долг, сходил на задание, вернулся обратно. А то, что не выжили его товарищи, так кто? не его вина. Он, по крайней мере, не трусливо бросил их в окружении, спасая свою шкуру, а честно отходил с боем. Получил тяжёлое ранение. Всё это говорило о том, что сержант Размахов – настоящий герой.
С другой стороны, даже совершённый им подвиг не покрывает того, что он натворил вчера, едва не изувечив нескольких медработников. И вот так просто взять и простить его означало бы дать другим, кто узнает об этой истории, надежду на то, что если сами они когда-либо окажутся в такой ситуации, то получат прощение. Но о каком прощении может идти речь, если Размахов мог не просто избить, а угробить нескольких человек, превратив их в инвалидов, или даже жизнь лишить?
Военврач Жигунов оказался перед сложным выбором. Примерно перед таким же, как и совсем недавно следователь Боровиков, который расследовал вёл его дело о самовольном оставлении части. Денис понимал, что Андрей Константинович запросто мог решить всё не в пользу проштрафившегося военного медика. Хотя бы для того, чтобы проявить себя перед начальством. Для этого достаточно было поступить формально.
Но следователь этого не сделал. И хотя Денис крепко получил по шее, потеряв звёздочку и немного откатившись назад в воинском звании, но всё-таки он занимается по-прежнему своей работой, хотя и в более опасном месте, чем прифронтовой госпиталь. Рассудив таким образом, военврач решил, что ему надо лично переговорить с этим сержантом Размаховым. А потом уже делать вывод, как поступить: давать этому делу дальнейший ход или постараться его замять.
Денис уже было собрался подняться, как к нему снова вошёл посетитель. На этот раз командир медбатальона Сальников.
– Здорово, Гардемарин, – улыбнулся он. – Как самочувствие?
– Намного лучше, чем вчера, – бодрым голосом ответил Жигунов.
Борщ подошёл, наклонился, всматриваясь в свежие швы над бровью коллеги и синяки на его лице и руках.
– Да, крепко он по тебе прошёлся, этот громила.
– Как трактор по полю. Товарищ подполковник, тут ко мне приходил…
– Знаю, знаю. Командир роты капитан Гришаев. Ко мне тоже являлся. Уговаривал простить своего подчинённого, не привлекать к этому делу военных следователей. Я вот пришёл с тобой посоветоваться, как с наиболее пострадавшим. Я-то могу глаза закрыть, тем более сам в некотором плане серьёзно накосячил, прострелив ему ногу. Но мне это простят, никуда не денутся, тем более, что скажу: защищал своих подчинённых от попытки их убить. Ну вот, ты Гардемарин, в такой ситуации, кажется, впервые оказался?
– Ну, не то чтобы совсем впервые. К нам однажды в госпиталь приехал офицер, привёз своего раненого товарища. Угрожал перестрелять всю хирургическую бригаду, если мы его не спасём.
– Ну и как?
– Нормально, спасли, – пожал плечами военврач Жигунов, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся. Хотя для него, в общем, так оно и было. Если не считать автомата с полным рожком патронов.
– И что было дальше с тем офицером, который вам угрожал?
– Да ничего. Привёл себя в чувство, извинился, уехал. Только в отличие от сержанта Размахова, он был трезвый. Да, пребывал в нервном состоянии после горячки боя, но не употреблял. Хотя тоже имел ранение, пусть и не такое серьёзное.
– Обстоятельства у всех разные, Гардемарин, – философски заметил подполковник. – Собственно, я чего пришёл? Ну, само собой проверить твоё состояние. И вижу, идёшь на поправку. Очень хорошо. Сегодня можешь отдохнуть, завтра заступай на смену. Теперь что касается Размахова. Уговаривать тебя простить его я не стану. Поступай, как знаешь. Следуй соображениям совести. Вот что она тебе подсказывает, так и делай. Ни защищать, ни оправдывать сержанта я не буду. Да, капитан Гришаев рассказал мне, что сержант – героический мужик, через многое прошёл, много хорошего сделал. Но и он сам понимает, и мы здесь: один неправильный поступок может перечеркнуть все предыдущие заслуги.
– Я решил с ним лично переговорить.
– А вот это правильно, – сказал комбат. – Это позволит тебе принять более объективное решение. Хотя какая тут к чёрту объективность? Если он тебя чуть на тряпке не порвал. Здоровый чёрт! – и подполковник криво усмехнулся. – Такого только пулей и остановишь. Ладно, выздоравливай, – и он ушёл.
Денис полежал ещё немного, потом поднялся, сел на койки, снова прислушался своему телу. Встал, прошёлся по палате. Всё хорошо, в глазах не двоилось, не качало. Провёл себе пальценосовую пробу, – простейший, но весьма информативный неврологический тест, чтобы оценить координацию движений и проверить работу мозжечка. Получилось успешно, после чего доктор Жигунов переоделся в свой камуфляж, кем-то заботливо сложенный на стуле. Хоть и сказал Борщ, что можно ещё целый день поваляться, но оставаться в палате больше не хотелось. Кипучая натура требовала деятельности.
К тому же Денис понимал, что если он в ближайшее время не разберётся с последствиями вчерашнего происшествия, то в батальон могут нагрянуть военные следователи или особисты. И тогда сержант Размахов вскоре окажется далеко отсюда за тюремной решёткой. Военврач представил, сколько уголовных дел сразу окажется в его послужном списке. «За такое можно сесть лет на двадцать, наверное», – рассудил Гардемарин и направился на поиски вчерашнего буяна.
Он отыскал его в палате интенсивной терапии, где сержант лежал, весь опутанный проводами и трубками. Поскольку его состояние больше не внушало опасений, то его деинтубировали, и теперь на его лице оставалась лишь кислородная маска. Когда доктор Жигунов вошёл, раненый, услышав шаги, открыл глаза и посмотрел на него.
Узнавания во взгляде Денис не заметил. «Ну ещё бы, – подумал врач. – Поразительно, если после случившегося он вообще вспомнит, как его зовут».
– Здравия желаю, сержант, – сухим тоном сказал Гардемарин.
***
Дорофеев остановил внедорожник у входа на Южное кладбище, вышел из машины и огляделся. Утро было прохладным и ясным, солнце только начинало подниматься над верхушками старых сосен, которые росли вдоль ограды, и их длинные тени ложились на дорожку, ведущую к главным воротам. На столбе справа от въезда действительно висела камера видеонаблюдения – небольшая, почти незаметная, но достаточно современная, чтобы давать качественное изображение даже в условиях плохого освещения, и Дорофеев мысленно поблагодарил администрацию кладбища за предусмотрительность, потому что эта камера могла стать ключевой в его поисках.
Он подошёл к домику смотрителя, который стоял недалеко от ворот, и постучал в дверь. Ему открыл мужчина лет шестидесяти, с седой аккуратно подстриженной бородой и интеллигентным взглядом серо-голубых глаз, в которых читалась привычка к постоянному общению с людьми, приходящими на кладбище, чтобы проститься с близкими или навестить их могилы. Смотритель был одет в старую, но чистую куртку и держал кружку с дымящимся чаем, которую поставил на подоконник, когда увидел незнакомца.
– Доброе утро, – сказал Дорофеев, протягивая удостоверение, которое он всё ещё носил с собой, хотя оно уже давно не имело той юридической силы, какой обладал документ действующего сотрудника УВД, но по-прежнему, из уважения к его званию полковника, открывало многие двери, где люди привыкли уважать официальные документы. – Меня зовут Алексей Иванович Дорофеев. Я бывший начальник управления уголовного розыска. Сейчас частный сыщик, занимаюсь поисками пропавшей женщины. Она могла быть здесь вчера. Мне нужно посмотреть записи с ваших камер видеонаблюдения. Это очень важно, её жизнь может зависеть от того, насколько быстро я её найду.