В ту ночь Марфа долго лежала с открытыми глазами. За переборкой ещё поговорили и затихли, а сон не шёл. Под утро она поднялась, как поднималась десять лет, — затемно, первой.
Марфа подоила корову, процедила молоко, отлила тёплого в кринку для свекрови. Поставила тесто. Всё шло как вчера и как все эти годы, только теперь между ней и привычными делами стояли ночные слова: чужая баба, пожила, помогла, пускай устроится. Руки делали своё, а думала Марфа уже о другом — куда идти.
Спорить она не собиралась. За десять лет не выучилась спорить, выучилась делать. И первое, что решила за это утро, было простое: доделать обещанное, а после думать всерьёз.
***
Егор поднялся поздно, когда печь протопилась и в избе стоял дух свежего хлеба. Попил молока прямо у стола, вышел на крыльцо и постоял, оглядывая двор. Потом пошёл по хозяйству.
Фёдор колол дрова у сарая. Егор подошёл, поглядел на чурбак, на топор.
— Поленницу-то криво кладёшь. Развалится по осени.
— Стоит же. Не валится.
— Стоит, пока сухо. — Егор обвёл рукой двор. — Хлев подгнил, крыша на избе ждёт, прясло у огорода завалилось. Запустили вы. Я ж говорю — без хозяина дом дичает.
Фёдор всадил топор в чурбак, выпрямился.
— Я кошу с зари. На мне покос.
— Косьба косьбой, а за двором тоже следить нужно.
Фёдор ничего не сказал, выдернул топор и ударил по полену сильнее, чем надо. Марфа, выходившая в это время с мокрым бельём, слышала разговор.
Развешивая рубахи на жердь, она почувствовала, что Егор стоит рядом. Он смотрел на неё — спокойно, как смотрят на дело, которое надо уладить.
— Ты, Марфа, не думай чего. Мы тебя не обидим, — сказал он. — Помогли — спасибо. Устроиться поможем, отблагодарим по-людски. Зла на нас не держи.
Марфа повесила рубаху, расправила рукав. Спросила ровно, не оборачиваясь:
— А где ты моё место видишь, Егор? После десяти лет.
Егор чуть помолчал.
— Так это обдумать надо. У сестры, может, поживёшь покуда. Или при ферме угол дадут, там бывают. Разберёмся, не на улицу же. Чего ты, в самом деле, будто гоню.
Из сеней вышла Аксинья, опираясь на клюку. Слышала, видать, не первое слово.
— Куда ж ты Марфу-то, Егорушка... Пусть поживёт, — сказала она и тут же, тише: — Хотя оно, конечно, тебе виднее.
Марфа доделала бы всё — и за этим домом, и за этой старухой. А слова за неё сказать было некому.
***
Под вечер зашёл Павел Кузьмич поглядеть. Постоял в дверях, увидел Егора, что распоряжался во дворе уже как поставленный над всеми, увидел Марфу у печи.
Вышли вдвоём за ворота, к колодцу. Павел Кузьмич закурил, помолчал.
— Приехал, значит, готовое принимать, — сказал он негромко. — Я вашу избу знаю. Десять лет она благодаря тебе держится, Марфа. Это вся улица видит.
— Улица видит. А в избе — нет.
— В избе слепые сидят. — Он притоптал окурок. — Ты вот что. При ферме сторожка пустует, на отшибе. Избёнка как избёнка, печь есть, крыша держит. Запущена, конечно. Захочешь — приберём, я мужикам скажу. Угол свой будет.
— Свой... — Марфа усмехнулась невесело. — У меня и тут вроде свой. Десять лет.
Павел Кузьмич поглядел на неё прямо.
— А по бумаге как? Дом-то за кем числится?
Марфа не ответила сразу. По бумаге дом был за Аксиньей — за старшей хозяйкой, как заведено. После Захара никто ничего не трогал: Марфу при доме записали, а хозяйкой не вписали. Да она и не думала об этом никогда. Бумага казалась делом дальним, не сегодняшним. Сегодняшним был хлеб.
— За свекровью, — сказала она. — Я при доме.
— Вот то-то и оно. Ты не спеши решать. Но и не сиди молча. Молчанием тут не возьмёшь.
Он ушёл. Марфа постояла, глядя на свою избу, в которой светилось окно, — и впервые подумала о ней как о чужой.
***
Решилось не от слов Егора. Решилось ночью, когда Марфа опять не спала, а за переборкой свекровь с сыном тихо толковали о своём.
— Лиду бы пристроить, — говорил Егор. — В городе её к делу приставлю. Девка она видная, чего ей тут вянуть.
— А по дому кто хлопотать будет? Я ж не работница теперь.
— По дому покуда Марфа есть. Пусть тянет, пока не устроится. А там видно будет.
Марфа лежала и понимала: уйти теперь — не обида и не побег. Уйти — единственное разумное решение.
Наутро она собрала вещи: две рубахи, тёплая кофта, старый платок, игольник, перевязанные ниткой письма от сестры да маленькое полотенце с её девичьим вышитым уголком. Узелок вышел небольшой, под мышкой унести.
Захарову кружку она достала с полки, подержала и поставила обратно. Кружка была домашняя, не её. Уносить из дома чужое Марфа не стала бы и теперь.
***
Ушла она ранним утром, доделав всё, что держала в руках эти годы.
Когда Марфа вышла с узелком в сени, в избе уже завозились.
Лида, заспанная, увидела узел и не поняла.
— Ты куда это с утра?
— Ухожу, Лида.
— Куда уходишь? — Лида сморщилась, как от глупости. — Чего выдумала. Платье вон обещала дошить.
— Дошила. На кровати висит.
Лида махнула рукой и пошла умываться. Не поверила.
Фёдор перехватил её у порога, насупленный.
— Чудишь, Марфа. Из-за слов, что ль? Мало ли кто чего сболтнёт. Сиди дома.
— Не мой это дом, Федя. Никогда моим не был, оказывается.
Он хотел сказать что-то ещё, набычился, но не нашёл слов — ему легче было сердиться, чем понять. Сунул руки в карманы, отвернулся.
Вышел и Егор.
— Далеко-то не уходи. Подсобить с узлом? — Он шагнул было взять. — Зла не держи, Марфа. Так оно лучше для всех.
— Сама донесу. Лёгкий.
Аксинья сидела на кровати, держась за спинку. Губы у неё подрагивали.
— Марфушка... ты бы погодила. Куда ж ты... — И, не поднимая глаз: — Хотя ты не серчай. Егор-то верно говорит, ему виднее.
Марфа поглядела на свекровь, за которой ходила десять лет, и услышала жалость. А жалостью её не удержать.
— Кринка тёплая на лавке, Петровна. Полотенца у изголовья. Не вставайте за ними.
Она поклонилась дому от порога, как кланяются, уходя надолго, и пошла со двора.
***
Дом ещё держался на том, что она оставила. Хлеб лежал под полотенцем, молоко стояло в кринке, Лидино платье висело дошитое, Фёдоров свёрток ждал на лавке.
К полудню Аксинья по привычке окликнула:
— Марфа! Воды подай.
Изба молчала. Аксинья окликнула ещё раз, громче, и только тогда вспомнила. Посидела, поджав губы, поглядела на дверь, за которой никого не было, и поднялась за водой сама, держась за стену.
Егор весь день распоряжался: то прясло велел поправить, то хлев глядел, то Лиду гонял прибрать. Лида прибиралась, роняла, не знала, где что лежит, где у свекрови склянки, в какой час доить, чем кормить кур.
Зорьку вечером подоили поздно, неумело. Корова мычала во дворе, тянулась к пустым яслям — траву ей с вечера набросать забыли.
Назавтра Фёдор затемно потянулся к лавке за свёртком, но его там не было. Никто не завернул. Он постоял, поглядел на пустую лавку, отрезал себе хлеба сам и пошёл на покос несобранный.
А Лида, одеваясь, сняла со спинки кровати синее платье — то самое, в котором собиралась в райцентр. Хотела по привычке поморщиться на латаное. И вдруг разглядела вблизи: вставка лежала ровно, в цвет, шов был пройден таким мелким, таким частым стежком, что его и не видно было, если не вглядеться.
Лида опустила платье на колени и долго сидела молча...