Сидела я помню утром у окна в своем медпункте, перебирала старые карточки. Дождик моросит, лужи на дороге пузырятся. И вижу - идет наша Галина. Идет медленно, бережно поддерживая под локоток своего отца, дядю Ваню.
Он в стареньких резиновых сапогах чуть шаркает по мокрой траве, тяжело опираясь на палку. А Галя на ходу ему воротник его поношенной куртки поправляет, да кепку на седую макушку поглубже натягивает, чтобы сырым осенним ветром не продуло. Смотрит на него так ласково, с такой тревогой затаенной. И вспомнилось мне, милые мои, как всё ровно наоборот было много лет назад.
Я ведь Галю помню еще совсем пигалицей, с двумя косичками, вечно растрепанными. Родители её, Иван да Марья, души в ней не чаяли. Поздний она у них ребенок был, вымоленный. Бывало, бежит Галка по улице, споткнется о корень, расшибет коленку в кровь - и в слезы. Марья ее на руки подхватит и ко мне бегом. Принесет, посадит на кушетку, а девочка ревет в три ручья, слезы по чумазым щекам размазывает.
Я йод достаю, а Марья прижмет её к себе, гладит по макушке и приговаривает тихонечко: «Ты ж наша хорошая… золотая наша девочка. Всё заживет, доченька. Мы с папкой рядом, мы тебя никому в обиду не дадим». И знаете, от слов этих тихих, от рук материнских теплых Галочка сразу затихала. Только всхлипнет разок-другой, носом шмыгнет, и сидит смирно. Любовь эта родительская, безусловная, она ведь как пуховое одеяло в лютый мороз - от любой беды укрывала. И двойку в школе получит, и с подружкой поругается - всегда дома ее ждал горячий суп, отцовское похлопывание по плечу и это неизменное: «Ты у нас самая лучшая, Галинка».
Выросла наша Галина, расцвела, как яблонька по весне. Замуж вышла за парня из соседней Ольховки, туда к нему в дом и переехала. Ждали они первенца. Марья уже и пеленки нашила, и пинеток навязала целую гору. А потом... Ох, тяжело вспоминать такое. Беда пришла, откуда не ждали. Потеряла Галя ребеночка на позднем сроке.
Как она тогда выжила, одному Богу известно. Я к ней в Ольховку ходила уколы ставить. Зайду в избу, а она лежит на кровати железной, смотрит в одну точку на потолке, худая, прозрачная вся, словно паутинка. Лицо серое, губы бескровные. Муж ее, молодой да горячий, горя этого не сдюжил. Стал с мужиками у магазина задерживаться, приходить за полночь, кричать на нее. Мол, не уберегла, не смогла. Года не прошло - разошлись они.
Вернулась Галина в наше Заречье, в родительский дом. Пришла пешком, с одной дорожной сумкой. Помню, зашла я к ним вечером давление Марье померить. В избе полумрак, только в печи поленья потрескивают. Иван сидит на табурете, плечи опустил, смотрит на дочку, а у самого в глазах такая боль плещется, что смотреть тошно. Галя сидит за столом, комкает в пальцах краешек клеенки. А Марья стоит сзади, расчесывает ей волосы гребнем, медленно-медленно. И шепчет, как в детстве: «Ты наша хорошая. Ты самая любимая. Жизнь-то, она долгая, доченька, в ней всякое бывает. Но мы рядом. Мы с тобой».
И ведь выходили они ее. Своей тихой, незаметной заботой, своим теплом. То Иван ей с речки земляники свежей в бидончике принесет, то Марья пирожков напечет, тех самых, что Галя с малолетства любила. Потихоньку, по капельке, стала возвращаться в Галю жизнь. Румянец на щеках появился, глаза ожили. Смотрю я на них, милые мои, и думаю: сколько же людей ломается от горя, потому что опереться не на кого. А когда за спиной стоят те, кто любит тебя не за успехи, а просто за то, что ты есть - любую беду пережить можно.
Года через три повстречала Галя нашего Сергея, тракториста. Человек он основательный, работящий. Сошлись они. Свадьбу пышную не играли, просто накрыли столы во дворе, позвали соседей да родню. А еще через год родился у них сынок, Ванечка, в честь деда назвали. Ох, и радости было! Иван тогда на радостях гармонь свою старую с чердака достал, хоть лет десять в руки не брал.
Но жизнь, она ведь как речка - то тихая заводь, то пороги острые. Не стало Марьи. Ушла тихо, во сне. Сердце остановилось, и всё. Словно свеча на ветру погасла.
Прибежала я к ним спозаранку. Иван сидит на полу у кровати, обхватил голову руками и раскачивается из стороны в сторону, ни звука не издает. А Галя... Галя подошла к отцу, опустилась рядом на колени, обняла его крепко-крепко. Прижалась щекой к его седой голове и сказала твердым, спокойным голосом: «Папка, хороший мой. Родной мой. Мы справимся. Я с тобой, слышишь? Я рядом».
Она тогда словно материнскую силу в себя вобрала. Все слова поддержки, всю ту любовь, что Марья в нее годами вливала, Галя теперь отдавала отцу. Сама почернела от горя, но Ивана вытянула. Не дала ему в тоску провалиться.
А той зимой, снега намело по самые окна. Иван наш заупрямился - пошел сам колодец от снега расчищать, да в легкой куртке. Надуло его. На следующий день слег. Жар под сорок, грудь хрипит, дышит тяжело.
Я к ним по два раза на дню бегала. Галя от его постели не отходила. Сергей хозяйство на себя взял, печь топил, скотину кормил, а Галя всё возле отца сидела.
Была одна ночь, самая страшная. Кризис подошел. Иван мечется в бреду, жар его сушит, а Галя сидит возле него, держит его горячую сухую руку в своих ладонях. Обтирает ему лоб влажной тряпицей и шепчет, шепчет без остановки: «Ты только держись, папка. Ты мой хороший, ты мой золотой. Ты мне нужен».
И столько в ее голосе было этой первобытной, упрямой силы, столько любви нерастраченной. Под утро Иван затих. Я уж испугалась, подскочила. Смотрю - а он дышит ровно. Лоб испариной покрылся, прохладный стал. Открыл глаза, мутные еще, слабые, посмотрел на дочку и прошептал еле слышно: «Галюша... воды».
Ох, и выдохнули мы тогда! Галя заплакала впервые за ту ночь, уткнулась лицом в колючее шерстяное одеяло. Отпустило.
Вот и тогда, когда они ко мне в медпункт зашли, я на них насмотреться не могла. Иван сел на стул, тяжело опираясь на палку. Галя бережно помогла ему мокрую от дождя куртку расстегнуть.
- Как дышится, дядь Вань? - спрашиваю.
- Да ничего, Семеновна, скриплю потихоньку, - улыбается он слабо. - Вон, надзирательница моя шагу ступить не дает, всё пылинки сдувает да от каждого сквозняка бережет.
- И буду беречь, - строго, но с такой теплотой отвечает Галя. - Ты у меня один остался.
Смотрю я на них и думаю: вот ведь как оно в жизни устроено. Ведь любовь-то родительская, та самая забота ласковая, которой нас в детстве согревали да слезы горькие утирали, она никуда из души не уходит. Она внутри нас оседает, становится нашим внутренним стержнем. И когда приходит время, когда родители наши слабеют и становятся похожими на детей, эта самая любовь возвращается к ним обратно. Она помогает нам самим стоять на ногах, когда земля уходит, и держать тех, кто когда-то держал нас.
А вы как считаете, милые мои?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.