Было это в середине девяностых. Работала у нас в сельпо продавщицей Нина Петровна. Шестьдесят годков ей тогда стукнуло. Женщина статная, голос певучий, а глаза - словно два омута усталых. Магазин для нее был не просто местом, где хлеб да мыло выдают. Это ж ее царство было, спасение ее.
Зайдешь, бывало, к ней за солью. В сельпо пахнет душистым перцем, килькой пряного посола и хозяйственным мылом, что ровными брусочками лежало на нижней полке Нина за прилавком стоит спина прямая, лицо приветливое. Костяшки на старых счетах так и летают: щелк-щелк. Со всеми поговорит, каждого выслушает. Кому слово доброе скажет, кому в долг до пенсии запишет в заветную тетрадочку. Там она была человеком уважаемым, нужным. Вокруг нее жизнь кипела.
А дома… Ох, тяжело об этом говорить, душа не на месте. Дома ждал ее муж, Виктор, да сын взрослый, Пашка.
Виктор, как колхоз рухнул, сдал совсем. Работы постоянной не искал. Сядет, бывало, на крылечке, закурит папиросу, дым пускает и на судьбу жалуется. Выпивал, конечно. Не так чтоб под забором валяться, а так - для тяжести характера. Придет Нина с работы, ноги гудят, спина не разгибается, а он со стула не поднимется. Сидит у пустого стола, ложкой по клеенке стучит: «Давай, мать, собирай ужинать, хозяин голодный».
И Пашка, сынок единственный. Тридцать пять лет мужику, а он все при мамке. Перебьется случайным заработком, принесет копейку в дом, бросит на стол и снова на неделю пропадет с дружками, или дома на диване лежит, в потолок смотрит. Семью заводить и не думал. Зачем? Мамка и обстирает, и накормит, и печь истопит.
Смотрела я на них, бывало, и думала: сколько же мы, бабы, на себе тащить готовы, лишь бы иллюзию семьи сохранить? Ведь жили они не душа в душу, а так - как соседи чужие под одной крышей. Никто и словечка теплого не скажет, не поинтересуется: "Жива ли ты, мать, после работы-то, не гудят ли ноги? Принимали ее заботу как должное, словно она не живой человек, а приложение к плите и корыту.
И ведь советовали ей соседки, и я грешным делом говорила: «Нин, ну что ты перед ними скачешь? Пускай сами себе картошки наварят, мужики ведь здоровые!» А она только отмахнется, перебирая бахрому на скатерти: «Поздно уж, Семёновна, что-то менять. Мой крест, мне и нести».
Но жизнь - она штука хитрая. Если сам не решаешься узел разрубить, она его так затянет, что дышать нечем станет.
Закрыли тогда сельпо на замок. Товар вывезли, полки опустели. Стала приезжать автолавка раз в неделю.
Иду я как-то мимо, смотрю - стоит Нина у крыльца магазина. Трогает холодный, ржавый замок непослушными пальцами, а по щеке слеза ползет, мутная, горькая. Лишилась она своего спасения.
Осталась Нина Петровна дома. С утра до вечера.
Раньше она в магазин убегала от недовольных взглядов мужа, от равнодушия сына. Там она дышала. А теперь оказалась заперта в четырех стенах с людьми, которым, по сути, до нее и дела не было.
Прошел месяц. Зашла я к ней проведать, тонометр захватила - предлог-то всегда нужен.
Открываю калитку - скрипит жалобно. Во дворе пусто, куры бродят сонные. Захожу в сенцы - пахнет кислой капустой и немытой посудой. В избе полумрак. Виктор на кровати лежит, радио бормочет что-то невнятное. Пашка за столом чай хлебает, крошки по клеенке размазывает.
- День добрый, - говорю тихонько с порога . - А хозяйка-то где ваша?
Виктор крякнул недовольно, от стены отвернулся:
- Да в летней кухне сидит с самого утра. Одичала баба без работы своей. Даже завтрак не сготовила.
Сердце у меня так и сжалось, как кипятком ошпарило. Иду в летнюю кухню. Дверь приоткрыта.
Сидит моя Нина Петровна на старой табуретке. Руки на коленях сложила, смотрит в окно, а глаза пустые-пустые. На столе перед ней чашка с остывшим чаем, муха по краю ползает.
- Нинушка, - зову тихо, чтоб не напугать.
Она вздрогнула, повернулась. И не узнала я ее сначала. Посерела вся, плечи опустились. Нет больше той гордой продавщицы. Сидит передо мной уставшая, раздавленная женщина.
Присела я рядом на лавку. Достала аппарат, молча рукав ей закатала, грушу качаю, тикают ходики на стене.
- Знаешь, Семёновна, - вдруг заговорила она, голос тихий, сухой, как осенний лист шуршит. - Я ведь только теперь поняла.
- Что поняла, милая? - спрашиваю.
- Что жизнь-то моя - пустая. Как копилка разбитая. Всю себя туда складывала, по копеечке, по капельке. Ради них жила. Думала, семья у меня. Думала, я им нужна. А я не нужна, Семёновна. Им руки мои нужны, которые хлеб режут да рубашки стирают. А я сама - нет.
Замолчала. Смотрит на свои ладони загрубевшие.
- Я ведь в магазин не работать бегала, - продолжает она тяжело, с паузами. - Я туда от них спасалась. Там мне люди улыбались. А дома я как вещь. Вчера Витя кричит: «Где мои носки?», а я стою посреди комнаты и думаю: Господи, да я же даже не помню, когда он меня в последний раз по имени назвал. Все «мать» да «эй».
Она не плакала. И это было самое страшное. Когда слезы текут - это горе выходит. А когда глаза сухие и черные от тоски - это душа пеплом покрывается.
- Сижу я тут, - говорит Нина, - и думаю: а ради чего я терпела? Боялась одна остаться? Так я и так одна. В полном доме людей - одна, как былинка в поле.
Слушала я ее, и внутри все переворачивалось. Сколько таких женщин по селам нашим сидит? Тянут лямку, терпят пьянство, равнодушие, холодность. Убеждают себя, что так у всех, что женская доля такая. А потом закрывается их «сельпо» - будь то работа, здоровье или силы - и остаются они один на один с горькой правдой.
Вечером того же дня случилось то, чего в их доме отродясь не бывало.
Виктор вышел на крыльцо, закурил, кричит в сторону летней кухни:
- Мать! Долго мне с пустым пузом сидеть? Ужинать давай!
Нина вышла. Встала напротив него и сказала тихо:
- В погребе картошка. В сенцах сало. Руки-ноги целы. Иди и вари. А я больше не прислуга.
Виктор аж папиросу выронил. Рот открыл, да так и застыл. Пашка услышал, глаза вытаращил.
- Ты чего, мать, белены объелась? - пробормотал Виктор, не веря своим ушам.
- Наелась, Витя. На всю оставшуюся жизнь наелась, - ответила Нина, повернулась и ушла в дом.
Ох, и шуму было в первые дни! Виктор злился, дверями хлопал, к соседям ходил жаловаться, что жена на старости лет умом тронулась. Пашка ходил смурной, немытый.
А потом достала Нина с чердака старую швейную машинку, что от матери осталась. Давно пылилась, а тут Нина ее оттерла, маслицем смазала. И начала шить. Сначала себе сарафан новый справила, потом соседкам стала помогать - кому платье перешьет, кому занавески подрубит. Засидится, бывало, у окошка - колесо стучит, строчка бежит, а она и песню тихонько напевает. Появилась у нее своя жизнь, понимаете? Свой уголок, куда мужикам хода нет.
И знаете, что удивительно? Мужики-то ее притихли. Сначала картошку сами варили, ругались. А потом Пашка вдруг дрова сам наколол, без понуканий. Виктор крыльцо починил, которое три года скрипело. Поняли, что прислуживать им больше некому, и пришлось самим шевелиться. Не стала из них идеальная семья, нет в жизни таких сказок. Но уважать они ее начали. Потому что она сама себя зауважала.
Много воды с тех пор утекло в нашей речке, дорогие мои. Нет уж давно на свете ни Виктора, ни самой Нины Петровны - ушла она тихо, в глубокой старости. Но до самого последнего своего вздоха помыкать собой не позволяла, жила с прямой спиной. А Пашка-то, к слову, женился в итоге. Как понял, что мамка ему больше не бесплатная нянька да стряпуха, так быстро невесту себе нашел, хозяйственную.
Вот и думай потом, милые мои... Мы ведь часто сами на себя эту неподъемную ношу взваливаем. Всё думаем: кто, если не я? Терпим, надрываемся, ждем, что нас пожалеют, по головке погладят. А близкие быстро привыкают, что им тепло да сытно, и просто едут, пока мы везем. И чтобы другие тебя ценить начали, надо сначала самой о себе вспомнить. И ведь никогда не поздно эту черту подвести, даже если тебе шестой десяток к концу подходит.
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.