Глава 36
Артём раскопал всё за три дня, и то, что он раскопал, было хуже снимка.
Он разложил перед Глебом схему владения, ту самую, что они когда-то строили вместе с Рэмом, год назад, выходя в белую жизнь. Тогда казалось красиво и удобно. Рэм, чистый, без прошлого, стал официальным лицом. На него записали головную компанию холдинга. Через неё держались доли в недвижимости, в логистике, в производстве. Подпись Рэма стояла там, где не могла стоять подпись Воронцова с его биографией.
— Вот в чём капкан, — сказал Артём, водя пальцем по схеме. — Юридически весь белый бизнес висит на нём. Ты мотор, ты деньги, ты голова. А по бумагам хозяин он. И он это может продать. Заложить. Размыть долю, впустив новых людей. Подписать что угодно, и у него есть такое право с точки зрения закона.
— Что он уже подписал? — тихо спросил Глеб.
— Пока ничего необратимого. Но движение пошло. Олеговы юристы узнали, что готовится допэмиссия в головной компании. Простыми словами, выпускают новые доли и продают их «инвестору». Инвестор, понятно, фонд Кораблёва. Если сделка пройдёт, люди Седого войдут в твой холдинг изнутри, по закону, с долей и правом голоса. И убрать их оттуда будет уже никак.
Глеб смотрел на схему, и внутри у него было тихо и холодно.
— Сроки?
— Документы в работе. По нашим прикидкам, дней десять, может, меньше. Рэм торопится. Боится, видимо, что ты раньше поймёшь.
———
Той же ночью на кухне собрался военный совет из троих. Глеб, Артём и Алиса с ноутбуком.
— Покажи мне все бумаги, какие достал Олег, — сказала Алиса. — Я найду, за что зацепиться.
Она просидела над ними до утра. А под утро подняла красные от усталости глаза.
— Нашла, — сказала она. — Они спешат и оттого делают грязно. По уставу холдинга такая допэмиссия требует одобрения всех участников. А ты, Глеб, хоть и спрятан за Рэмом, формально тоже участник, через ту самую техническую фирму, что вы заводили для подстраховки. Помнишь? Маленькая доля, про которую все забыли. Так вот, без твоего голоса сделка незаконна. Рэм либо забыл про эту долю, либо понадеялся, что забыл ты.
Глеб медленно поднял голову.
— То есть я могу заблокировать эту сделку.
— Можешь. И не только. — Алиса развернула экран. — Пока он готовится тебя подставить, ты тихо делаешь своё. Переоформляешь ключевые активы, производство, главные объекты, на структуры, где он не фигурирует. Выводишь основную часть бизнеса из-под его руки. И отзываешь все доверенности, что на нём висят. Когда он придёт подписывать свою сделку, окажется, что подписывать-то уже нечего. Корона есть, а королевства под ней нет.
Глеб смотрел на неё, на эту женщину, и чувствовал смесь восхищения и горечи.
— Ты понимаешь, что мы сейчас делаем? — сказал он. — Мы убираем из дела человека, с которым я его и строил. Тихо, чужими руками, через документы.
— Понимаю, — ровно сказала Алиса. — А он понимал, что делает, когда садился с Кораблёвым? Он первый начал, Глеб. Мы только не даём ему разрушить то, что ты строил.
———
Десять дней Глеб жил двойной жизнью.
Днём он улыбался Рэму, обсуждал дела, кивал на его ворчание. А ночами, вместе с юристами и Артёмом, тихо перестраивал всё дело, выдёргивал актив за активом из-под его подписи, отзывал полномочия, переписывал доверенности. Это было похоже на операцию, когда хирург режет, а больной не должен проснуться раньше времени.
И всё это время Глеб помнил, кем был для него Рэм. Они сошлись восемь лет назад, когда Глеб ещё стоял одной ногой в прошлой жизни и только мечтал о белом бизнесе. Рэм был тогда мелким коммерсантом с подвешенным языком и чистой биографией, и именно эта чистота, и эта лёгкость, которой у самого Глеба не было, и сделали их партнерами. Глеб давал силу, волю, деньги. Рэм давал лицо, улыбку, умение говорить с теми, с кем Глеб говорить не умел. Они построили всё вместе. Рэм первым узнал про Алису, ещё до Артёма. Глеб доверял ему то, чего не доверял никому, кроме Артёма. И вот теперь по ночам он убирал этого человека из общего дела, как вырезают больное, и ловил себя на том, что у него тяжелеют руки. Не от страха. От того, что резать приходилось по живому, по своему.
Рэм ничего не замечал. Он был занят своим, торопил свою сделку, бегал на встречи с Кораблёвым, считал себя умнее всех. Самоуверенность, как и говорил когда-то Тимофеевич про таких людей, и сгубила его.
А на десятый день всё было готово. Основной бизнес перешел туда, где Рэм был никем. Его доверенности превратились в бумажки. Его подпись теперь стоила ровно столько, сколько стоила корона без королевства.
И вот тогда Глеб позвал его на разговор.
———
Они сели в том же кабинете, где год назад чертили схему своего белого будущего.
— Звал? — Рэм был спокоен, даже благодушен. Он не чувствовал земли, уходящей из-под ног. — По делу или так?
Глеб положил перед ним на стол фотографию. Ту самую. Рэм и Кораблёв за столиком.
Рэм взглянул, и благодушие сползло с его лица, как краска под дождём. Он быстро взял себя в руки, откинулся на спинку.
— И что? Я встречался с инвестором. Это моя работа, я по бумагам хозяин, если ты не забыл.
— Ты встречался с человеком Седого. Которого я тебе сам назвал. Которому я объяснял, что он хочет нас сожрать. И ты после этого разговаривал с ним про новые доли, чтобы впустить их в наш холдинг. — Глеб говорил ровно и от этого Рэму становилось всё неуютнее. — Не ври мне, Рэм. Я знаю всё. До последней бумажки. Я знал ещё две недели назад.
Рэм молчал. А потом, поняв, что отпираться бессмысленно, вдруг переменился. Лицо стало злым, упрямым.
— Хорошо. Да. Я с ними говорил. И знаешь что? Я нас не предавал, я нас спасал. — Он подался вперёд. — Ты топишь нас своими принципами полгода! Не бери грязных денег, не отвечай врагу, держи лицо! А дело тем временем горит! Цех сгорел, банк давит, инвесторы разбежались. Я смотрел, как всё, что мы построили, идёт под нож из-за твоего благородства, и решил спасти хоть что-то. Да, через них. Потому что других денег в мире нет, понимаешь? Только их!
— Спасти, — повторил Глеб. — Для себя. С долей. Тебе ведь Кораблёв и место обещал в новой структуре, и внушительный кусок пирога. Я знаю. Так что не пой мне про спасение дела. Ты спасал себя. А дело и меня сдавал в аренду.
Рэм осёкся. Это было правдой, и он понял, что Глеб это знает.
— Знаешь, в чём твоя беда, Глеб? — Рэм усмехнулся криво. — Ты сделал меня владельцем на бумаге, а сам остался настоящим хозяином. Восемь лет. Я улыбался твоим партнёрам, я ставил подпись под твоими решениями, я был твоим лицом. А решал всегда ты. Я был вывеской. Удобной, красивой вывеской на твоём деле. И когда всё стало рушиться, я подумал: а почему я должен идти ко дну? Почему я, который по всем документам реальный владелец, не могу хоть раз решить сам?
— И решил продать то, что строил не один.
— Я решил выжить. — Рэм отвёл взгляд, и злость в нём вдруг сменилась чем-то усталым. — А они умеют уговаривать, Глеб. Кораблёв этот. Сперва по-доброму. Деньги, доля, будущее. А когда я увяз, выяснилось, что назад дороги нет. Они мне дали понять, что знают про меня кое-что, чего я не хотел бы выносить на свет. Я уже и не мог соскочить обратно. Они и меня прибрали. За горло.
Глеб смотрел на него и впервые за весь разговор почувствовал не гнев, а что-то близкое к жалости. Рэм не был злодеем. Рэм был слабым человеком, которого сначала подтолкнула гордыня, а потом подобрали к рукам те, кто умеет подбирать слабых.
— Вот видишь, — тихо сказал Глеб. — Ты думал, что переиграешь меня и продашь им красиво, с выгодой, на своих условиях. А оказался у них на крючке. Как мой отец. Они всех так берут, Рэм. Сильных ломают. Слабых покупают. А потом и тех, и других держат за глотку. Ты не мне в спину нож вонзил. Ты сам горло подставил, а меня хотел прихватить в придачу.
— И что теперь? — спросил он, и в голосе впервые мелькнул страх. — Прежний Молот меня бы уже в реке топил. Давай, чего ты ждёшь.
Глеб долго смотрел на него.
— В том и дело, Рэм, что я не прежний Молот. Прежний бы тебя закопал, и был бы дурак. Потому что мёртвый предатель ничего не объяснит и ничему не научит. — Он встал. — Я не трону тебя пальцем. Я сделал хуже. Я все обнулил. Пока ты бегал к Кораблёву, я переписал всё. Активы ушли туда, где ты никто. Твои доверенности отозваны. Твоя затея с Седым мертва, без моего согласия она незаконна, а согласия я не дам. Ты больше не подписант, Рэм. Корона на тебе осталась. А королевства под ней больше нет.
Рэм побледнел. Он схватил телефон, набрал, послушал, набрал другой номер. По его лицу Глеб видел, как до того доходит масштаб. Как он звонит и понимает, что уже ничего не держит.
— Ты… — Рэм поднял на него глаза. — Ты всё вывел. За моей спиной.
— Как ты выводил за моей. Только я свой дом защищал. А ты его продавал.
Рэм поднялся. У двери обернулся, и в глазах его не было ни стыда, ни раскаяния. Была обида, тяжёлая, чёрная, та, что не проходит.
— Ты сейчас думаешь, что победил, — сказал он. — Вычистил меня, оставил ни с чем и стоишь такой весь молодец. А я тебе вот что скажу напоследок. Ты меня сам таким сделал, Глеб. Ты сделал из меня вывеску, а человеком при себе быть не дал. Восемь лет я был тенью при тебе. Так что в том, кем я стал, есть и твоя вина. Запомни. Может, ещё свидимся.
Он вышел. А Глеб остался стоять, и слова Рэма ворочались в нём неприятным холодком. Потому что в них была не только злоба обиженного. В них была и крупица правды, которую он не хотел признавать.
———
Рэм ушёл из дела в тот же день.
Без скандала, без крови, без громких слов. Просто человек, который ещё утром считался хозяином империи, к вечеру оказался никем. Глеб не пустил его по миру, выплатил то, что причиталось по-честному за реальный труд прошлых лет, ни рублём меньше. И двери закрыл навсегда.
— Зря отпускаешь, — сказал Артём, глядя в окно на отъезжающую машину Рэма. — Обиженный предатель опаснее открытого врага. Он теперь к Седому пойдёт уже от обиды.
— Может, и пойдёт, — согласился Глеб. — Но если я его закопаю, я стану тем, кем меня все хотят видеть. А я не доставлю им этой радости. Пусть живёт. Я лучше буду помнить, что отпустил врага, чем что убил друга.
Вечером он рассказал всё Алисе. Она слушала, и под конец у неё в глазах стояли слёзы.
— Тебе же больно, — сказала она. — Ты держишь лицо, а тебе больно. Вы вместе всё начинали.
— Больно, — признал Глеб. — Я могу выдержать, когда бьёт враг. К этому я готов. А когда тот, кому ты доверял спину… — Он помолчал. — Знаешь, что страшнее всего? Не то, что он меня предал. А то, что я теперь долго не смогу никому доверять до конца. Кроме тебя. Он не дело у меня украл. Он украл способность верить людям. Вот это не возвращается.
Алиса обняла его, и они долго молчали.
———
А развязка с Рэмом ударила по врагу не так, как тот ждал.
Кораблёв доложил Седому: сделка сорвалась. Воронцов всё понял, вычистил предателя, вывел активы. Изнутри взять его дом не вышло. Рэм пуст, бесполезен, выброшен.
Седой выслушал молча. Половина его двойного удара, та, что зрела внутри воронцовского дома, рассыпалась в один день.
— Хитёр, — сказал он наконец. Без злости, с холодным признанием. — Учуял своего предателя и вырезал тихо, без шума и крови. Молодец. Другой бы кинулся душить, наследил бы, сел. А этот вычистил по бумагам и вышел чистым. — Он отставил чай. — С таким человеком приятно иметь дело. Жаль, что придётся его ломать.
— Изнутри не вышло, — осторожно сказал человек у двери.
— Не вышло. Значит, остаётся снаружи. — Седой встал. — Я полгода обкладывал его со всех сторон. Деньгами, прессой, проверками, своими людьми. Он всё выдержал. Гордый, упрямый, умный. Заводик заложил, а помощь мою не принял. Предателя вычислил. Орлова к себе развернул. Я давно такого не встречал. — Он помолчал. — Но у всякого крепкого человека есть одно слабое место. Не дело. Не деньги. Не гордость. А тот, кого он любит. И вот сюда мы и ударим. Туда, где он совсем без брони.
— Девка.
— Девка. — Седой подошёл к окну, за которым лежала тёмная зима. — Раз дом его изнутри не взломать, возьмём то, ради чего он этот дом и держит. Хватит готовить. Хватит ждать удобного часа. Чем дольше тянем, тем они умнее становятся. Сегодня вычистил Рэма. Завтра вычистит ещё кого, послезавтра доберётся до меня. Нет. Берём её. На этой неделе. Чисто, тихо, без Лома и его дури. Я сам всё распишу.
Он постоял у окна, и в стекле отражался спокойный, ничего не выражающий старик.
— Передай тем, кто наверху, — сказал он тихо. — По-тихому мы закончили. Сейчас по-другому работать будем. Пусть готовят, куда её прятать и как дальше давить. Воронцов, когда у него заберут её, перестанет быть умным. Он опять станет тем, кем был. Зверем. А зверя ломать легче, чем умного человека.
И в этот вечер Глеб, обезвредив одного врага у себя за столом, не знал, что этим самым он толкнул другого врага, того, что снаружи, перейти от долгого терпеливого ожидания к действию. Что, заперев дверь изнутри, он заставил их ломиться в неё снаружи. И что ломиться они теперь будут не в дело его. А в самое дорогое, что у него было.
Следующая глава: