Глава 35
Между Глебом и Орловым, лежал лёд. Они здоровались сквозь зубы, говорили только о деле, расходились, не подавая друг другу руки. Но между Артёмом и Олегом, за две недели сложилось то, что у таких людей заменяет дружбу: молчаливое уважение и полное доверие в работе.
Они свели две команды в одну. Охрану Алисы перестроили так, что комар бы носа не подточил: согласованные маршруты, подменные машины, свои люди, знающие друг друга в лицо, и никакой слепоты. А освободившиеся силы бросили на главное — на охоту.
Они искали решалу. Безликого человека сверху, того, через кого шёл удар по Орлову и кто стоял над Седым. Олег искал через кого заводились проверки, чьи звонки им предшествовали, какие конторы мелькали рядом. Артём смотрел кто из старого мира в последние месяцы вдруг поднялся, обзавёлся связями, перестал быть тем, кем был.
— Он осторожен, — сказал Олег на одной из встреч. — Очень. Не светится нигде. Все нити обрываются на подставных. Но человек, у которого столько власти, не может быть невидимкой совсем. Где‑то он оставит след.
— Найдём, — отозвался Артём. — Такие всегда оставляют след. У них слабость одна. Они уверены, что их не достать. От этой уверенности и прокалываются.
И прокол наметился. За неделю кропотливой сверки Олег зацепил одну фирму, мелькнувшую рядом с двумя из семи проверок. Контора была пустая, с номинальным директором, но зарегистрировали её через того же нотариуса, что вёл бумаги подставного фонда Кораблёва. Ниточка тонкая, едва различимая. Но она впервые связала нападение на Орлова и деньги, что когда‑то поступали к Воронцову.
— Один почерк, — сказал Артём, разглядывая схему. — Выходит, и фонд, и проверки — это один хозяин.
— Один, — кивнул Олег. — Тот самый, без лица. Мы пока не знаем кто это, но выясним.
---
Глеб и Орлов виделись по необходимости, и каждая встреча давалась тяжело.
В первую встречу Глеб предлагал ход, для которого нужно было задействовать его старые связи из преступной среды, из которого он вышел.
— У меня остались люди, — говорил он. — Не друзья, но те, кто что‑то должен или чего‑то боится. Через них я выйду на окружение Седого быстрее любых бумаг.
Орлов слушал, и лицо его каменело.
— То есть ты опять полезешь в эту грязь.
— Я полезу туда, где есть информация. По‑другому к таким людям не подойти.
— А я не хочу, чтобы мою дочь защищали методами, которых я всю жизнь избегал. — Сергей повысил голос. — Я вышел из этой войны, потому что не желаю быть в одной упряжке с бандитами. А ты предлагаешь мне впрячься обратно.
— Я предлагаю спасти Алису, — ровно сказал Глеб. — А не сохранить ваши руки чистыми. Чистыми руками этих людей не остановить. Я знаю, я сам из них.
Они смотрели друг на друга через стол, и старая ненависть искрила между ними, как оголённый провод. Олег и Артём, стоявшие по краям, переглянулись.
— Сергей Викторович, — осторожно вмешался Олег. — Он прав в одном. По документам мы решалу будем искать месяцами. А Седой готов взять Алису на днях. У нас нет этих месяцев.
Сергей долго молчал. Потом сказал, через силу:
— Хорошо. Делай по‑своему. Но я не хочу знать подробностей. И если хоть один волос упадёт с её головы из‑за этих твоих…
— Я помню условие, — оборвал Глеб. — Вы его уже озвучивали.
Они разошлись, и каждый унёс с собой тяжёлый осадок. Перемирие держалось. Но держалось на одной только общей беде, и оба понимали: уйдёт беда — и держаться будет не на чем.
---
Алиса видела их вместе дважды, и оба раза у неё сжималось сердце.
Двое мужчин, которых она любила, сидели в одной комнате, говорили об одном, смотрели в одну сторону, и при этом между ними стояла стена в двадцать лет. Отец, прямой, седой, не прощающий. И Глеб, тяжёлый, сдержанный, несущий свою вину молча. И она между ними — причина и их вражды, и их вынужденного союза.
— Они никогда не полюбят друг друга, да? — сказала она Марине, когда они остались вдвоём.
— Не полюбят, — честно ответила мать. — Слишком много между ними. Но, знаешь, дочка, любовь не обязательна. Достаточно, чтобы они уважали то, что каждый из них для тебя значит.
Алиса не сидела сложа руки. Она делала то, что умела лучше всех: копалась в цифрах. Олег отдавал ей всё, что находил, и она часами сидела над выписками, схемами владения, движениями денег, выискивая закономерность, почерк, ту самую тень, которую человек сверху оставлял в документах, сам того не замечая.
— Я найду его раньше вас всех, — сказала она Глебу однажды ночью, не отрываясь от экрана. — Потому что вы ищете человека. А я ищу систему. А система всегда оставляет следы.
Глеб смотрел на неё, бледную, упрямую, склонившуюся над ноутбуком в три часа ночи, и любил её так, что становилось больно.
А через несколько дней случилось то, чего она и боялась, и ждала. Совещание решили провести там, где была она, в безопасной квартире, под охраной. И впервые с того страшного вечера, когда она ушла из родительского дома, Алиса оказалась в одной комнате с обоими — с отцом и с Глебом.
Сергей вошёл и на секунду застыл на пороге, увидев дочь рядом с тем человеком, у которого она теперь жила. Что‑то прошло по его лицу, болезненное, быстрое. Он не подошёл к ней, не обнял — не смог при Воронцове. Только кивнул сухо:
— Здравствуй.
— Здравствуй, папа, — тихо ответила Алиса.
И этого короткого «папа» хватило, чтобы у Сергея на скулах заходили желваки.
Они сели за стол, все вместе, и говорили о деле, о схемах, о защите. Алиса рассказывала то, что нашла в цифрах, ровным голосом аналитика, и оба мужчины слушали её внимательно, и в эти минуты она была не дочерью и не возлюбленной, а человеком, который умнее их обоих в своём деле. Отец смотрел на неё с невольной гордостью, а Глеб — с открытым восхищением, и эти два взгляда, направленные на неё с двух сторон, были, наверное, единственным, в чём двое мужчин сейчас сходились.
Когда встреча закончилась и Глеб с Артёмом вышли в другую комнату, Сергей задержался. Подошёл к дочери. Постоял рядом, неловкий, огромный, не знающий, что делать с руками.
— Ты похудела, — сказал он наконец.
— Все так говорят.
— Мать права была. — Он помолчал. — Я много чего сделал не так, Алиса. Я не умею это говорить. Но я… — Он запнулся. — Я скучаю. По тому, как было. Когда ты дома.
У Алисы задрожали губы.
— Я тоже, папа. Но того дома больше нет. Ты сам его сломал.
— Знаю. — Сергей опустил голову. — Знаю.
Он не стал просить её вернуться. Понимал, что не имеет права. Просто постоял ещё секунду рядом, тяжело, и вышел. А Алиса осталась, и впервые за два месяца плакала не от страха и не от горя, а от того, что лёд между ней и отцом начал понемногу таять. Поздно, тяжело, но таять.
---
А новость пришла оттуда, откуда Глеб её не ждал.
Совместная слежка за окружением Седого приносила информацию по крупицам. И в один из дней люди Олега, отрабатывая контакты подставного фонда — того самого, что когда‑то приходил к Воронцову с деньгами, — сделали снимок, который лёг Артёму на стол и заставил его долго молчать.
На снимке был Кораблёв. Тот гладкий, вежливый человек, что представлял фонд. А напротив него, за столиком в неприметном кафе, сидел Рэм.
Артём принёс снимок Глебу вечером, когда они остались одни.
— Объясни мне это, — сказал он, положив фотографию на стол. — Потому что я объяснить не могу.
Глеб взял снимок. Долго смотрел. Рэм и Кораблёв. Его партнёр и человек тех, кто хочет его поглотить. Сидят, разговаривают, спокойно, не таясь особо, как сидят люди, которым есть о чём договариваться.
— Когда это снято? — спросил Глеб глухо.
— Три дня назад. И, Глеб, это не первая их встреча. Они виделись и раньше. Ещё до пожара. Ещё тогда, когда Рэм принёс тебе предложение от этого фонда.
Глеб медленно опустил фотографию.
В голове сами собой сложились пазлы, которые он раньше не складывал. Рэм, принёсший «спасительные» деньги от якобы чистого фонда. Рэм, злившийся, что Глеб их не взял. Рэм, бросивший у пожарища: «это твои принципы горят». Рэм, который всё чаще говорил «у нас», а делал по‑своему. Рэм, который был официальным владельцем половины белого бизнеса, лицом всего дела, человеком, чья подпись стоила больше, чем подпись Глеба.
— Он мог не знать, кто такой Кораблёв, — сказал Артём, сам не веря своим словам. — Мог думать, что это просто инвестор.
— Мог, — сказал Глеб. — В первый раз. Но не сейчас. Сейчас он знает, кто за этим фондом. Я ему сам говорил, что это люди Седого, в чистой обёртке. Я ему сам объяснял про поглощение. И после этого он сидит с Кораблёвым в кафе и о чём‑то спокойно беседует.
---
Он не пошёл к Рэму сразу. Это было самое трудное и самое правильное.
Прежний Молот ворвался бы, схватил за грудки, потребовал ответа. Но прежний Молот не выиграл бы ничего, кроме предупреждённого предателя. А если Рэм вёл свою игру, бить в лоб значило спугнуть и потерять единственный шанс понять, как далеко это зашло.
— Что будем делать? — спросил Артём.
— Пока ничего. — Глеб смотрел на фотографию, и лицо у него было чужое, застывшее. — Смотреть. Так же, как они смотрели за мной. Куда он ходит, с кем встречается, что подписывает. И ни словом, ни взглядом не дать ему понять, что мы знаем.
— Тяжело тебе будет с ним каждый день за руку здороваться, зная это.
— Тяжело, — согласился Глеб. — Но я справлюсь.
Он подошёл к окну. Внизу горел ночной город, тот самый, который он год за годом отвоёвывал для себя, белый, законный, его. И вот теперь оказалось, что человек, с которым он этот город строил, человек, которому он доверял как себе, возможно, тихо договаривается с теми, кто хочет всё это забрать.
— Знаешь, что самое горькое? — сказал Глеб, не оборачиваясь. — Я выстроил оборону со всех сторон. От Орлова. От Седого. От Лома. От прессы. Я даже отца своего использовал в своих интересах. Я подумал обо всех врагах. А удар, похоже, придёт изнутри. От того, кого я и за врага никогда не держал.
Артём молчал. Сказать было нечего.
— Проверь всё, — сказал Глеб наконец. — Тихо. Все бумаги, все доли, все подписи. Я хочу знать, что в этой компании на самом деле моё, а что висит на Рэме. И что он может с этим сделать, если захочет.
Артём кивнул и вышел.
А Глеб остался стоять у окна с фотографией в руке, и впервые за всё это время ему было по‑настоящему одиноко. С настоящим врагом он знал, как воевать. А вот что делать с другом, который, возможно, перестал быть другом, он не знал.
---
Следующие дни оказались самыми тяжелыми.
Глеб встречался с Рэмом каждое утро, как всегда. Жал ему руку. Обсуждал дела, цифры, объекты. Слушал его привычное ворчание про то, что надо действовать смелее, что Глеб со своими принципами их всех похоронит. И всё это время помнил снимок — Рэм и Кораблёв за столиком. И держал лицо, как не держал, наверное, никогда в жизни.
Один раз он не выдержал и осторожно проверил. Будто между делом, разбирая бумаги, обронил:
— Кстати. Тот фонд, что ты приводил весной. Кораблёв. Он больше не выходил на связь?
Рэм поднял глаза от бумаг. Чуть‑чуть. На долю секунды. И этого Глебу хватило.
— Нет, — сказал Рэм ровно. — Пропали, как ты их отшил. А жаль. Деньги были живые.
Он соврал спокойно, не моргнув, гладко, как лгут люди, у которых ложь уже стала второй кожей. И Глеб понял, что Артём не ошибся. Что человек, сидевший напротив, человек, с которым он строил всё это, смотрел ему сейчас в глаза и врал.
— Жаль, — согласился Глеб и опустил взгляд в бумаги, чтобы Рэм не увидел того, что поднялось в его глазах. — Деньги были живые.
Внутри у него всё застыло. Но снаружи он улыбнулся, дослушал, попрощался за руку. И только когда дверь за Рэмом закрылась, медленно разжал кулак, в котором всё это время держал карандаш. Карандаш был сломан пополам.
А где‑то на другом конце города человек по фамилии Кораблёв докладывал своему начальству, что почва внутри воронцовского дома готова и что лицо белого бизнеса, похоже, готово эту империю продать.
Начальство слушало и складывало в уме две вещи в одну. Если Рэм отдаст им чистый бизнес Воронцова, с официальной подписью, по закону, и если Седой возьмёт похитит дочь Орлова, то Воронцов рухнет разом. Раздавленный потерей и преданный своим, он либо сломается и приползёт сам, либо наделает таких глупостей, что сам себя и похоронит. И тогда оба бизнеса — и его, и орловский — попадут в одни руки.
Нападать собирались с двух сторон. И самое страшное было в том, что одну эту сторону Глеб уже видел, а вторую, ту, что зрела внутри, под рукопожатиями и общими делами, ещё только начинал различать.
Следующая глава: