— Сними это живо.
Кристина даже не вздрогнула, сидела на моём раскройном столе из дубового шпона, лениво покачивая ногой в сером носке. На полированную столешницу, прямо рядом с профессиональным оверлоком, была поставлена кружка, из неё пахло растворимым кофе «три в одном».
Но страшнее было другое. На Кристине было надето свадебное платье Елены — заказ на триста тысяч рублей, над которым я плакала последние три недели, вручную пришивая итальянское кружево.
— Ой, Янка, ну чего ты шипишь, как пробитое колесо? — золовка лениво дунула на пальцы. Она красила ногти ярко-розовым лаком Golden Rose. — Прикольное платье, только длинное чересчур. Я его снизу канцелярскими скрепками и строительным степлером подогнула, чтоб под ногами не путалось.
Я сделала шаг вперед. В нос ударил густой, удушливый запах жареной грудинки и дешевого лака для волос «Прелесть». Моя чистейшая студия на первом этаже новостройки в Рязани. Гордость, на которую я пахала пять лет без отпусков, превратилась в привокзальный буфет. На гладильной доске Philips лежал надкусанный чебурек в промасленном пакете из «Магнита».
— Степлер? Ты пробила шёлковую микадо железными скобами?
— Ну а что такова-то? — Кристина скривила губы, глядя на меня с вызовом. — Подумаешь, тряпка. Твоя лавка все равно пустует ночью, а мама сказала, что я имею право тут перекантоваться, пока в колледж поступаю. Ты же Гене жена, значит, у нас всё общее.
Она сделала шаг назад и спрыгнула со стола. Раздался резкий, сухой треск рвущихся шелковых нитей. Скоба строительного степлера, зацепившись за острый угол лапки оверлока и выдрала кусок белоснежного подола.
Внутри меня всё закипело. Жалость, интеллигентность, правила приличия, всё полетело к черту. Я молча шагнула к золовке.
Кристина попятилась к дивану.
А ведь всего десять дней назад мы сидели на нашей кухне, и Гена, шумно хлебая вчерашний борщ, лениво размазывал майонез «Ряба» по краю тарелки.
— Янка, ну правда, чё ты уперлась? — Муж вытер губы тыльной стороной ладони. — Кристинка в Рязань едет, в строительный колледж документы подавать. Общежитие ей не светит, аренда сейчас конская. А у тебя в мастерской диван стоит. Чайник есть, санузел за стенкой. Поспит пару недель, пока мы комнату найдем.
— Гена, ты в своем уме? — Я тогда аж горячую кружку на стол шлепнула. — У меня там ткани на сотни тысяч. Чистейший итальянский шелк, белая парча. Это мое рабочее место, мастерская, а не притон для твоей родни.
— Ой, бизнесвумен комнатная! — подала голос свекровь, Алла Юрьевна, гремя чашками у раковины. — Тряпки свои с места на место перекладываешь, велика работа! Девчонке помочь из вредности не хочешь, жадная ты Янка. Гена у тебя на птичьих правах живёт, теперь и его семью за людей не считаешь.
Я тогда отказала наотрез и думала, что вопрос закрыт.
Два дня назад мне пришлось срочно уехать в Москву — на склад подвезли ту самую фурнитуру для Елены. Гена провожал меня, заглядывал в глаза, даже купил пирожок на вокзале.
А сам в кармане куртки уже сжимал новенький дубликат ключей от моей студии, который втайне сделал днём ранее, стянув связку из моей сумки. Свекровь его тогда по телефону напутствовала: «Заселяй Кристинку, не бойся. Янка вернется, увидит, что девочка уже там, поорет и смирится. Не выставит же она ее посреди ночи».
Я вернулась в реальность. Передо мной стояла испуганная Кристина, вцепившаяся в кружевные складки на груди.
— Я Гене пожалуюсь!
Я ничего ей не ответила. Буквально вытряхнула золовку из изуродованного свадебного шелка. Кристина осталась стоять в одних шортах и растянутой майке.
— Эй! — пискнула она, прикрывая плечи.
Я молча развернулась к её вещам. На моем рабочем столе, застеленном крафт-бумагой, стояла косметичка из кожзама. Я сгребла её в охапку вместе с палеткой теней, флаконом лака и какими-то спонжами. Распахнув пластиковое окно первого этажа, одним движением вышвырнула всё это на подстриженный газон.
— Ты что творишь?! — Девица бросилась ко мне, но я выставила локоть, уперев его ей в грудь.
— Назад.
Следом за косметикой полетели кроссовки, фен Rowenta с обмотанным изолентой шнуром и ворох джинсов, висевших на моей стойке. Под окном мастерской уже образовалась куча. На улице накрапывал мелкий дождь.
Кристина металась по студии, подвывая:
— Да я тебя засужу! Мама тебе этого не простит!
— На выход, Кристина. — Я подкатила к окну ее огромный чемодан на сломанных колесиках. — Или летишь вместе с ним.
Приподняла пластиковый короб и вытолкнула наружу. Чемодан рухнул в кусты сирени, из него посыпались разноцветные вещи.
В этот момент входная дверь студии скрипнув петлями и распахнулась. На пороге стоял мой муж Гена, держа в руках пакет со свежей выпечкой. За его спиной маячил силуэт свекрови. Алла Юрьевна, укутанная в свой неизменный цветастый платок, держала под мышкой полуторалитровую бутылку домашнего компота.
Увидев разгром, полуголую Кристину и улетающий в окно чемодан, муж застыл. Пакет выпал из его рук, и румяные сочни с творогом покатились по чистому ламинату.
— Яна ты что творишь? Ты с ума сошла?
— Да она больная! Изверг! Садистка! — крикнула Кристина, бросаясь к ним. — Она мои вещи на улицу выкинула!
Алла Юрьевна бережно прижала её голову к своей груди. Лицо свекрови мгновенно налилось багровой краской, а глаза превратились в узкие щелочки. Бутылка с компотом глухо звякнула, встав на край стола.
— Ты что себе позволяешь, коммерсантка паршивая? — заголосила свекровь. — На чьё имущество руку подняла? Да девчонке поступать завтра, у неё стресс! Подумаешь, пустили ребенка переночевать. От тебя не убыло бы! А вещи Кристиночкины сколько стоят? Фен, кроссовки! Ты нам ответишь!
— Закрой свой рот Алла— прервала я ее. — Иначе я прямо сейчас нажму тревожную кнопку, и твою Кристиночку заберут в отделение за порчу имущества в особо крупном размере.
Гена сделал шаг вперёд, примиряюще растопырив ладони.
— Ян, ну ты чего? Ну перегнули мы палку, признаю. Ну поносила она твое платье, почистила бы потом. Из-за тряпки скандал устраиваешь?
Я молча подошла к столу, выдвинула ящик и достала пластиковую папку. Вытащила оттуда накладную с мокрой печатью.
— Читать умеешь, Гена? — Ткнула листком ему прямо в нос. — Свадебное платье шилось из итальянского шелка. Вот чек: сто восемьдесят тысяч рублей чистыми, без учета моей работы. Твоя сестра пробила ткань степлером в тридцати местах, платье испорчено.
Я засунула накладную в карман мужа.
— У вас месяц, чтобы вернуть деньги, иначе идем в суд. А теперь, Гена, доставай ключи. От студии и от моей квартиры.
— В смысле? — Гена попятился, наткнувшись спиной на запертую дверь. — Ян, ты чего, развестись из-за этого решила? Мы два года женаты!
— Полтора, — поправила я. — И все эти полтора года ты искренне считал, что можешь распоряжаться моей жизнью и моим делом. Ключи на стол, Гена. Забирай свою Кристиночку и маму, свой сочень не забудьте и валите на все четыре стороны!
Алла Юрьевна открыла рот, чтобы выдать новую порцию базарной брани, но я молча сняла с базы трубку стационарного телефона и начала демонстративно набирать номер полиции.
Набираемые цифры пищали в тишине. Гена дернулся, судорожно вытащил из кармана связку ключей и с глухим стуком бросил её на раскройный стол.
— Сумасшедшая, — прошипел он, хватая сестру за руку. — Мама пошли, пусть она тут подавится своими тряпками.
Они вышли на улицу, хлопнув дверью. Через окно я видела, как Кристина, подвывая, собирает в мокрую траву свои шмотки, а Алла Юрьевна материт на чём свет стоит и меня, и своего безвольного сына.
Прошел год.
Сто восемьдесят тысяч за испорченный итальянский шёлк я с них всё-таки стрясла. Пришлось подать в суд, привлечь эксперта-оценщика. Кристина, как выяснилось, в колледж так и не поступила, уехала обратно, а Гене теперь ежемесячно приходится выплачивать мне по исполнительному листу половину своей зарплаты автомеханика. Свекровь теперь строчит проклятия в рязанских пабликах, но мне на это глубоко плевать.
Я стою посреди своей сияющей мастерской. На манекене красуется новое свадебное платье — из нежнейшей матовой парчи, сшитое для другой невесты, которая вчера рыдала от восторга на примерке.