Калитка хлопнула так, что у меня ложка из чашки выпрыгнула. Я подняла глаза от кухонного стола — а там уже идут. Гуськом. Впереди Раиса в своём вечном халате с маками, за ней муж её, Толик, а замыкает шествие — мать честная — участковый. В форме. С планшеткой.
— Лариса, выходи! — Раиса остановилась посреди двора. — Разговор есть.
Я вытерла руки о полотенце. Вышла на крыльцо.
— Чего шумишь, Рая? Что случилось-то?
— А то и случилось, — она руки в боки. — Цезаря нет.
— Какого Цезаря?
— Петуха нашего! Утром не вышел кур топтать. Перья по всему огороду, всё разворочено. Сожрала его ваша Найда. Восемь тысяч с вас.
Я постояла. Посмотрела на Толика — он глаза в землю. На участкового — молоденький, лет двадцать пять, фуражка великовата. На Раису — а она уже грудью вперёд, как линкор.
— Здрасьте, приехали, — говорю. — С чего вы взяли, что Найда?
— А с того!
«Пройдёмте, посмотрим место происшествия», — сказал участковый
Звали его Игорь Сергеевич. Так он представился — как взрослый, хотя сам румяный, как пирожок. Видно было, что вызов ему — первый в карьере по такому делу, и он не знает, держать суровое лицо или смущаться.
Мы пошли к Раисиному курятнику. Найда — наша рыжая дворняга, помесь спаниеля непонятно с чем — пошла следом, виляя хвостом. Раиса как её увидела — отскочила, будто это не собака, а медведь-шатун.
— Уберите! Уберите её! Она ещё и меня загрызёт!
— Рая, ты в своём уме? Найда мухи не обидит. Её соседский кот гоняет.
— А петуха моего загрызла!
Подошли к курятнику. Я огляделась. Перья — да, есть. Лежат кучкой у забора, ещё несколько по траве разнесло. Земля разрыта. Кур не видать — попрятались, бедные, по углам сарая.
Игорь Сергеевич развернул лист на планшетке. Чиркает.
— А вы видели, как собака нападала? — спрашивает у Раисы.
— Не видела. Утром вышла — а его нет. И перья.
— А собака во дворе была?
— Была! — встрял Толик. — Я слышал, как она лаяла ночью. Часа в три.
— Найда каждую ночь лает, — говорю. — На ежа, на луну, на мужика, который мимо идёт. Это не доказательство.
— А перья? — Раиса тычет пальцем. — Перья — доказательство!
Я наклонилась. Подняла одно. Покрутила.
— Рая, а где кровь?
— Чего?
— Кровь где? Если собака петуха задрала — должна быть кровь. И тушка где-нибудь. Хоть лапа, хоть гребешок. А тут перья — и всё. Чистенько.
Раиса заморгала.
— Может, утащила…
— Куда утащила? К нам во двор? Пойдём, посмотрим. Найда у меня под крыльцом спит, я туда каждый день заглядываю — никакого петуха там нет.
«Восемь тысяч — это ещё по-божески», — заявила Раиса
Игорь Сергеевич покашлял.
— Гражданка, — обращается ко мне, — а вы вообще что предлагаете?
— Я предлагаю разобраться. Может, лиса. Может, хорёк. Может, петух сам через забор перелетел и в лес ушёл — у соседей с той стороны кур тоже нет, дача пустая.
— Какая лиса! — Раиса аж подпрыгнула. — Лиса по перьям видна — она их не выщипывает аккуратно, кучкой.
— Рая, ты что, эксперт-зоолог?
— Я в деревне выросла!
— И я в деревне выросла. И знаю, что собака петуха ест с костями, а перья после собаки — мокрые, в слюне. Подними любое — сухое же.
Толик присел на корточки. Поднял пёрышко. Помял пальцами.
— Сухое, Рай…
— Молчи, Толик! Ты вообще на чьей стороне?
— Да я не на стороне, я просто…
— Молчи, говорю!
Толик замолчал. Маленький такой стал, как мальчик, которого мама в магазине отчитывает.
Раиса повернулась ко мне.
— Восемь тысяч. Цезарь был породистый. Брама. Я за него три года назад пять тыщ отдала, а сейчас он матёрый был, племенной. Восемь — это ещё по-божески.
— Рая, ты совсем берега потеряла? Ему красная цена — полторы. Да и не виновата Найда.
— Не отдашь — в суд пойдём. Игорь Сергеевич, пишите протокол.
Игорь Сергеевич посмотрел на меня жалобно. Я поняла — он не знает, что делать. Учили его, наверное, кражам, дракам, бытовухе. А тут петух. Цезарь.
«Дайте мне час», — сказала я
Я думала быстро. Раиса — баба упёртая, если упрётся — будет годами кровь пить. С участковым ходить, заявления писать, по соседям ябедничать. Мне эта дача — отдушина, я сюда от внуков и от давления приезжаю, мне войны не нужны.
Но и восемь тысяч отдавать ни за что — это, простите, не по моей бухгалтерии. Я тридцать лет в собесе отработала, я каждую копейку считаю. У меня пенсия — двадцать две тысячи. Восемь — это треть. Это лекарства на два месяца. Это внучке Полинке на день рождения подарок и ещё на банку красной рыбы хватит.
— Рая, — говорю спокойно. — Дайте мне час. Я сама хочу разобраться. Если виновата Найда — заплачу. Слово даю. Но если нет — извинения принесёшь, при участковом, при Толике.
Раиса фыркнула.
— Час тебе на что?
— На осмотр территории. Игорь Сергеевич, вы со мной?
Он кивнул с явным облегчением. Хоть какое-то движение, а не стоять между двумя бабами.
Раиса осталась у курятника, скрестив руки. Толик — рядом с ней, как часовой, которому не оставили выбора.
«Смотрите, тут лаз», — показала я под забором
Мы с Игорем Сергеевичем обошли участок Раисы по периметру. Я шла и смотрела в землю. Я не сыщик, конечно, но житейский опыт — его не пропьёшь.
— Вот, — говорю. — Смотрите.
У дальнего угла, где забор отделял Раисин участок от пустыря, — небольшой подкоп. Не собачий. Узенький. И трава вокруг примята.
— И что это? — Игорь Сергеевич наклонился.
— Это, голубчик, лаз. Хорёк или ласка. Они в курятники лазят — собака так не пройдёт. Тем более моя Найда — видели ж, какая крупная она. И петуха они не съедают целиком — они кровь пьют, а тушку часто бросают или утаскивают.
— А перья?
— А перья — это петух бился. Хорёк его душил, петух крыльями махал, перья летели. Потом хорёк его через дыру протащил — смотрите, на колышке клок пуха.
Игорь Сергеевич осторожно отщипнул пушинку с гвоздика. Покрутил.
— Действительно…
— Пойдём по следу.
Мы пошли вдоль забора, потом через пустырь. Я шла впереди, как ищейка. Найда увязалась за нами, нюхала траву.
Метрах в пятидесяти, в зарослях крапивы, я увидела то, что искала. Точнее — то, что осталось.
— Игорь Сергеевич. Посмотрите.
Он подошёл. И присвистнул.
В крапиве лежал петух. Точнее, его половина. Перья брамы — серебристо-чёрные, как Раиса описывала.
— Ну вот, — говорю. — Цезарь нашёлся.
«Я ничего такого не говорила», — пошла на попятный Раиса
Мы вернулись на участок. Я несла остатки петуха в пакете — не выбрасывать же улику. Найда трусила рядом, на петуха ноль внимания — она вообще птицу не признавала, у нас курицу из магазина — и ту не трогала, когда я её на столе разделывала.
Раиса увидела пакет — лицо у неё стало такое, будто лимон откусила.
— Что это?
— Это, Рая, твой Цезарь. То, что от него хорёк оставил. Полюбуйся.
Толик заглянул в пакет.
— Точно он, Рай. Вон, чёрное перо в хвосте — приметное.
Раиса молчала. Губы поджала.
Игорь Сергеевич, видно почувствовав, что теперь он на коне, расправил плечи.
— Гражданка Кравцова, — это он Раисе, — обвинения с собаки соседки снимаются. Согласно осмотру места и обнаруженным следам — нападение совершено диким животным, предположительно хорьком или лаской. Это не подсудное дело. Охрана курятника — ваша задача.
— Я ничего такого и не говорила, — Раиса вдруг засуетилась. — Я просто думала… ну а на кого ещё думать? Собака рядом, лает…
— Рая, — говорю я тихо. — Ты час назад восемь тысяч с меня требовала. При свидетеле. И в суд грозилась.
— Ну Ларис, ну не злись… Я ж расстроилась. Цезарь — он мне как…
— Как родной, я поняла. Только родного на восемь тысяч не оценивают, Рая.
Она молчала. Глаза в землю.
«Извинись», — сказала я, и тишина повисла над огородом
Я положила пакет с петухом на землю. Вытерла руки о подол.
— Рая. Мы договаривались. При участковом, при Толике — извинения.
— Ну что ты, как маленькая…
— Извинись.
Она посмотрела на меня. Потом на Толика. Толик отвернулся — рассматривал почему-то столб с проводами.
— Ну… извини, — буркнула. — Обозналась.
— Громче, Рая. И Найду назови по имени. Ты её утром «зверюгой» обозвала и «загрызёт» сказала.
Раиса поджала губы так, что они побелели.
— Извини меня, Лариса. И за Найду твою извини. Не она… не она это.
— Принято.
Я повернулась к участковому.
— Игорь Сергеевич, спасибо вам. Хороший вы паренёк. Не побоялись разобраться.
Он покраснел. Кивнул.
— Я тогда пойду. Если что — звоните.
— Чай будете?
— Не положено на службе. Спасибо.
Он быстренько ретировался — видно, не хотел больше ни секунды между нами стоять.
«Знаешь, Рай, я ведь правда хотела заплатить», — сказала я у калитки
Толик ушёл к курятнику, кур пересчитывать. Мы с Раисой остались вдвоём у забора. Найда легла мне на ноги.
— Знаешь, Рай, — говорю. — Я ведь правда хотела заплатить.
— Чего? — она вскинулась.
— Если б оказалось, что Найда. Потому что справедливо. Если моё животное напаскудило — я отвечаю.
— Ну…
— Но ты, Рая, не справедливости хотела. Ты денег хотела. Ты увидела возможность — соседка одинокая, собака страшненькая, участковый молодой, — и решила: а возьму-ка я с неё. Восемь. По-божески.
— Лариса, не выдумывай…
— А я не выдумываю. Я тридцать лет в собесе людей принимала. Я тебя, Рая, насквозь вижу. Ты в прошлом году с дачников за яблоки, что к ним через забор упали, тысячу взяла. Помнишь? Молодые ребята, испугались, заплатили.
Она молчала.
— Так вот, Рая. Чай я тебе больше носить не буду. И варенье. И когда у тебя свет вырубят — к нам не ходи, я генератор соседу отдала уже. И Толику передай — пусть на рыбалку с моим Серёжей не зовётся, когда тот приедет. Серёжа узнает — ему неприятно будет.
— Ты что, войну объявляешь?
— Нет, Рая. Я просто забор поднимаю. Был метр — будет два. Чтоб мы друг друга меньше видели. Так нам обеим спокойнее будет.
Она хотела ещё что-то ответить, но промолчала. Развернулась. Пошла к дому. Халат с маками колыхался.
«Найда, домой», — позвала я, и собака поднялась с земли
Я пошла к себе. Найда — за мной. Хвост опущен — она чувствовала, что что-то было, хоть и не понимала.
В окно было видно, как Толик ходит вокруг курятника с молотком — забивает что-то, латает. Раисы не видно. Сидит, наверное, в доме. Злится. Или плачет. Или то и другое.
Мне не было её жалко. И торжества не было. Было — пусто и устало. Как после долгого разговора с человеком, который никогда тебя не услышит.
Я подумала: вот живёшь рядом с людьми двадцать лет. Чай носишь. Семенами делишься. Внуков её конфетами угощаешь. А потом — пропадает петух, и ты узнаёшь, что для соседки ты не подруга. Ты — кошелёк. Восемь тысяч. По-божески.
Найда положила голову мне на колено. Я почесала её за ухом.
— Ну что, рыжая. Будем теперь сами по себе. И знаешь — может, оно и к лучшему.
Найда вздохнула — глубоко, по-собачьи, словно соглашаясь.
За окном Толик заколотил последний гвоздь. Курятник стоял теперь — крепость крепостью. Только Цезаря в нём уже не было.
А хорёк, я думаю, придёт ещё. Хорьки — они упорные. Как некоторые соседки.
Следующая история будет ещё интереснее! Подписывайтесь, чтобы не пропустить! Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!