Звонок в дверь раздался в половине девятого утра. Я как раз стояла у окна с чашкой чая. Сентябрь, листья на тополе уже желтели по краям, на подоконнике дремал кот Боря. Тихо. Хорошо.
Звонок повторился. Длинный, требовательный.
— Валюша, это я, открывайте!
Голос Зинаиды Петровны я узнала бы из тысячи. Громкий, певучий, с этими её придыханиями на каждой гласной. Соседка из квартиры напротив.
Я поставила чашку, поправила халат. В зеркале в прихожей мелькнуло моё лицо — заспанное, без следа румян. Ну и пусть. Зинаида Петровна — женщина без претензий, сама ходит в стареньком байковом халате.
— Иду, иду…
На пороге стояла она. В руках — тарелка, накрытая чистым полотенцем. От тарелки шёл такой запах, что Боря тут же материализовался в коридоре, хотя минуту назад спал мёртвым сном.
— Валюшенька, я вам пирожков напекла. С капусткой, как вы любите. Ну что вы стоите, пустите старуху, я только на минутку.
«Старуха» — это она кокетничала. Зинаиде Петровне было шестьдесят три, мне — шестьдесят. Разница невелика.
Третий заход за неделю — и каждый раз с полной тарелкой
Я отошла, пропустила её. Она прошаркала на кухню в своих стоптанных тапочках — не разулась, она у меня никогда не разувалась, говорила, что у неё «ноги стынут на голом полу». Хотя полы у меня тёплые, кот «не жалуется».
— Чайку поставьте, Валюшенька. И сами садитесь. Что вы всё на ногах, на ногах…
Я включила чайник. Села. Зинаида Петровна сняла полотенце — пирожки были золотистые, поджаристые, по виду — только из духовки.
— Угощайтесь, не стесняйтесь. Я ж знаю, вы одна живёте, кто вам напечёт.
— Спасибо большое. Вы балуете меня.
— Да какое там балую. Соседи должны друг друга поддерживать. Вон, в наше время никому ни до кого дела нет, а раньше как было — дверь не закрывали, заходи кто хочет.
Я кивала. Пирожок был и правда вкусный — тесто тонкое, капуста с яйцом, и чуть-чуть зажарки. Мама моя так пекла.
Зинаида Петровна тем временем оглядывала кухню. Цепким таким взглядом, как покупательница на рынке оглядывает товар.
— Хорошо у вас, Валечка. Уютно. И герань вон какая, заглядение. У меня вот не приживается, чахнет. Видать, рука не та.
— Да обычная герань, ничего особенного.
— А у вас особенная. И шторы новые повесили? Я и не заметила.
— Не новые, просто постирала.
— А-а, постирала. Молодец, молодец. Хозяйка.
Она пила чай мелкими глоточками. Не уходила. Я уже и пирожок съела, и второй, а она всё сидела, поглядывала по сторонам, поправляла салфетку под чашкой.
Это был уже третий её визит за неделю. В понедельник принесла блинов. В среду — пышки с творогом. Сегодня — пирожки.
До этого мы с ней дружили, но как-то на расстоянии. Здравствуйте — здравствуйте, как дочка, как внуки, до свидания. Заходила она раза два за все восемь лет, что я живу в этой квартире.
А тут — повадилась.
«А что это вы, Валюшенька, замки давно меняли?»
— Валюшенька, а скажите мне, — она наконец отставила чашку, — а замки у вас давно стоят? Те же, что и были?
Я даже моргнула.
— Замки? Те же. А что?
— Да ничего, ничего. Просто вот у меня недавно ломались, мастера вызывала, восемь тысяч содрал, представляете? За одну личинку. Вот я и интересуюсь по соседям — у кого как.
— У меня всё нормально. Стоят и стоят.
— И второго замка, я смотрю, у вас нет. Только один?
— Только один. Мне хватает.
— Конечно, конечно. Этаж у нас спокойный. Хотя в нашем доме всякое бывает. Помните, в шестом подъезде в позапрошлом году…
И пошла рассказывать. Про кражу в шестом подъезде, про какую-то Аллочку с восьмого этажа, у которой увели норковую шубу, про то, что нынче никому верить нельзя. Я слушала вполуха.
Что-то в этих расспросах было не так. Так не спрашивают просто из любопытства. Так — прицениваются.
Но я отогнала эту мысль. Зинаида Петровна — не воровка. Она в этом доме живёт лет двадцать пять, у неё дочка в Челябинске, внуки. Какие глупости лезут в голову.
— Ну ладно, Валюшенька, побегу. У меня ещё дел полно. Тарелочку потом занесёте, не торопитесь.
— Спасибо вам огромное.
— Да на здоровье.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь и постояла в прихожей. На сердце было неспокойно, но я не могла понять — почему.
Четверг. Курица в горшочке и разговор про мою пенсию
В следующий четверг она пришла снова. С курицей в горшочке, запечённой с картошкой и грибами. Запах стоял на весь подъезд.
— Валюшенька, я вот думаю — что вы там одна сидите, голодаете, поди. А я наварила, мне одной много. Налетайте.
И снова — кухня, чай, разговоры. И снова — этот цепкий взгляд по углам.
— А скажите, Валюша, вы ж работаете ещё? Или на пенсии уже?
— На пенсии. С прошлого года.
— И как пенсия-то? Хватает?
— Да как у всех.
— У всех по-разному. У меня вот восемнадцать с копейками. А у вас?
Я замялась. Не люблю такие разговоры. У меня пенсия была побольше — я двадцать лет в проектном институте отработала, плюс надбавки. Двадцать шесть тысяч с хвостиком.
— Да примерно так же. Чуть побольше.
— Чуть побольше — это сколько? Двадцать? Двадцать пять?
— Зинаида Петровна, ну что вы так в лоб-то…
— Ой, простите, дурища я старая, привыкла напрямик. Не обижайтесь.
Я не обиделась. Я насторожилась.
Она ушла, оставив горшочек с курицей. Я к курице не притронулась. Поставила в холодильник и долго сидела за столом, глядя в окно.
Что-то она хочет от меня. Что-то ей нужно. И угощения эти — не от доброты сердечной.
Дочке позвонила вечером, рассказала. Дочка у меня в Петербурге, замужем уже давно.
— Мам, ты только не открывай больше, ладно? Мало ли что. Сейчас мошенников развелось — пенсионеры самая лёгкая добыча. Может, она с кем-то в паре работает.
— Да ты что, Свет. Это же Зинаида Петровна, я её сто лет знаю.
— Сто лет ты её знаешь как соседку по площадке. А что у неё в голове — ты не знаешь. Будь осторожна.
Я обещала быть осторожной. И всё равно — где Зинаида Петровна и где мошенники... Глупости.
«Да ты пойми, она одинокая, доверчивая…»
В пятницу я пошла в магазин. Тот, что в нашем доме, на первом этаже. Зашла за хлебом и кефиром.
И как раз около холодильников услышала её голос. Зинаида Петровна стояла спиной ко мне, у заморозки, и говорила — громко, она всегда громко говорила, у неё со слухом неважно, иногда переходя на такой же громкий шёпот.
— …да говорю тебе, обхаживаю, как могу. Пирожки, блины, курица. Подружились почти.
Я замерла. Сначала подумала — про кого-то другого. Но потом она продолжила:
— Валентина. Квартира прямо напротив. Одна, дочь в Ленинграде... Двухкомнатная, нормальная, метров пятьдесят пять. Окна во двор.
Я отступила за стеллаж. Сердце колотилось так, что в ушах стоял шум.
— Костя, ну что ты как маленький. Я ж не сразу. Сначала надо, чтоб привыкла, доверилась. А потом уж буду — мол, Валюшенька, у меня племянник риелтор замечательный, может помочь с переоформлением. Мол, есть варианты, и уход, и доплата сверху…
Она засмеялась. Коротко, сухо.
— Да ты пойми, она одинокая, доверчивая. Дочка далеко. Главное — расположить. Я ж не первый раз. С Тамарой тоже всё через пирожки пошло, помнишь? И ничего, всё чисто получилось. Она и сама довольна осталась, в области теперь живёт, воздух, тишина.
Я стояла за стеллажом и не дышала. В руках — батон. Пальцы белые.
— Ну да, ну да. Месяца два ещё, может. Потом подключим Игоря, он подъедет, будто племянник мой, поможет с документами. Не торопись. Спешка тут только всё испортит.
Тамара... Тамара Игоревна с третьего. Я её помнила. Тихая такая женщина, лет семидесяти. Жила одна. Года полтора назад внезапно продала квартиру и уехала — соседи говорили, что к каким-то дальним родственникам в деревню. Никто её больше не видел.
Я медленно положила батон обратно на полку. Развернулась и пошла к выходу. Хлеб и кефир — да чёрт с ними.
Звонок дочери и долгая ночь у окна
Дома я первым делом позвонила Свете. Руки дрожали так, что я еле попала по кнопкам.
— Мам, ты что? Что случилось?
Я рассказала. Всё, слово в слово, как запомнила.
Света молчала секунд десять. Потом сказала очень спокойно, но я знала этот её голос — она такая бывает, когда внутри всё кипит:
— Так. Мама. Слушай меня внимательно. Никому не открывай. Я беру отгул и завтра приезжаю. Поездом ночным. Утром буду.
— Свет, может, я зря…
— Не зря. Мам, не зря. Вспомни Тамару Игоревну. Я тебе говорила тогда — что-то там нечисто. Никто её родственников в глаза не видел.
Я положила трубку и села у окна. На улице зажигались фонари. В соседних окнах горел свет. В подъезде кто-то поднимался на лифте — я слышала гудение через стенку.
И вдруг подумала: а ведь она ко мне с самого начала прицельно шла. Не «вдруг подружились». Она меня выбрала. Как Тамару выбрала. Одинокая женщина, дочь далеко, пенсия приличная, квартира — без обременений.
И ведь как умно. Не с порога же квартиру предлагать продать. Сначала пирожки. Потом курица. Потом тёплые разговоры за чаем. Потом «у меня племянничек замечательный». Потом — «а вы знаете, есть такой вариант, и вам спокойней будет, и доплата большая».
А под конец — где-нибудь в деревне в Тверской области, в доме без воды и удобствами во дворе.
Боря потёрся о ноги. Я взяла его на руки и сидела так долго, пока не стемнело совсем.
Утро. Света. И тарелка с полотенцем
Света приехала в семь утра. Усталая, с кругами под глазами, но собранная.
Мы пили кофе на кухне. На столе стоял тот самый горшочек с курицей, к которой я так и не притронулась. И тарелка из-под пирожков — чистая, прикрытая полотенцем.
— Тарелку и горшок надо вернуть, — сказала я.
— Вернём. Сегодня же вернём. Только разговор будет другой.
В девять часов мы вышли на площадку. Я с тарелкой в руках, Света — за мной. Дочка моя крупная, высокая, в отца. Когда она рядом — мне всегда спокойнее.
Я позвонила в дверь напротив. Зинаида Петровна открыла сразу — будто ждала. В халате, простоволосая, без помады.
— Валюшенька! А я как раз думала — что ж вы не заходите…
Она увидела Свету. И что-то в её лице дрогнуло. На секунду. Потом снова — улыбка, тёплая, материнская.
— А это, видать, дочка ваша? Светочка? Приехала, молодец какая.
— Здравствуйте, — сказала Света. Без улыбки.
Я протянула тарелку.
— Зинаида Петровна. Спасибо вам за угощения. Больше не нужно.
— Как же не нужно? Валюшенька, я ж от души…
— От души — это когда без расчёта, — сказала я. — А я вчера в магазине слышала ваш разговор. Про меня. И про племянника-риелтора. И про Тамару Игоревну с третьего.
Её лицо изменилось. Сначала будто застыло. Потом губы поджались, глаза стали маленькие, цепкие — те самые, что у меня по углам шарили.
— Не знаю, о чём вы…
— Знаете, — сказала Света. — Очень хорошо знаете. И вот что я вам скажу. Сегодня же я подаю заявление в полицию. С тем, что мама слышала. И мы будем поднимать историю Тамары Игоревны — где она, что с ней, нашли её родственники её или нет. И вашего «племянника Игоря» тоже найдём.
— Это клевета. Это всё клевета. Я вам ничего…
— Хорошо. Будем разбираться. А пока — к маме больше не подходите. Ни с пирожками, ни без. Ни в подъезде, ни в магазине, ни на лавочку во дворе не подсаживайтесь. Если что — пеняйте на себя.
Зинаида Петровна стояла в дверях. Тарелку из моих рук она так и не взяла. Я поставила её на коврик у двери.
— Прощайте, — сказала я.
И мы со Светой вернулись к себе.
Замок. И список
В тот же день Света вызвала мастера. Поставили второй замок, врезной, с длинным язычком. И ещё глазок широкоугольный — чтоб всю площадку видно.
Мастер ушёл к обеду. Света сидела на кухне и составляла список — куда идти, что писать, кому звонить. Участковый, заявление, разговор с дочерью Тамары Игоревны — Света через знакомых её нашла, оказалось, дочка в Екатеринбурге, и она тоже мать давно не видела, думала — обиделась за что-то.
Я смотрела на дочь и думала: а ведь если бы Света не приехала — что бы я сделала одна? Может, ничего. Может, постеснялась бы скандала. Может, через месяц и правда поверила бы в племянника-риелтора.
В дверь позвонили часа в четыре. Света подошла к глазку.
— Это она. С каким-то мужиком.
Я подошла. Посмотрела. Зинаида Петровна — и рядом с ней человек лет сорока, в куртке, лицо невыразительное.
Мы не открыли.
Они постояли минут пять. Зинаида Петровна что-то прошептала, мужчина кивнул. Потом они ушли.
А я стояла у двери и слушала, как за дверью затихают шаги. И думала о том, сколько ещё таких Зинаид Петровн ходит по подъездам. С пирожками, с курицей, с тёплыми словами.
И сколько бабушек открывает им двери.
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение истории.
Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!