Он приехал в пятницу вечером на электричке, с одной сумкой через плечо и дрелью в чемоданчике.
Я стояла на крыльце, смотрела, как он идёт от калитки — немного сутулый, в старых джинсах, которые я помнила ещё с девяностых, — и думала: господи, как же я по нему соскучилась.
— Галь, принимай работника, — сказал он и поставил дрель на ступеньку.
Мы обнялись. От него пахло дорогой и чуть-чуть — знакомым табаком, хотя он бросил курить три года назад. Или делал вид, что бросил.
— Ужинать будешь?
— Буду. Что там у тебя?
Я разогрела суп, нарезала хлеб, достала из холодильника остатки курицы. Папа сел за стол, огляделся по сторонам с таким видом, будто оценивал фронт работ прямо здесь, на кухне.
— Потолок когда красили?
— Три года назад.
— Видно, — сказал он и больше к этому не возвращался.
Мой муж Олег был в командировке — уехал в среду, вернётся через пару недель. Так что папа приехал в момент, когда я одна тащила дачу: огород, покосившийся забор, протекающая крыша и всё остальное, что накопилось за зиму.
Помощь была нужна. Я не буду делать вид, что нет. Всё лето я тут, а Олег — наездами, так что сделать всё как надо за сезон никогда не успевали.
Первые два дня: дрель работала с восьми утра
Папа встаёт в шесть. Всегда вставал. Когда я была маленькой, это меня раздражало — он ходил по квартире, гремел посудой, слушал радио, и невозможно было доспать. Здесь, на даче, это оказалось отдельным испытанием.
В первое утро я проснулась от звука шагов над головой. Подняла голову с подушки — половина седьмого. Папа уже был на крыше.
— Ты там аккуратнее! — крикнула я в окно.
— Не учи отца! — донеслось сверху.
К обеду он заделал три места на крыше, где протекало. Поменял кран в ванной. Починил петлю на воротах. Я смотрела на это и думала: ну вот, зря я вообще откладывала его приезд.
Вечером мы сидели на завалинке у дома. Я принесла чай, папа достал откуда-то маленькую фляжку с коньяком — «для давления, Галь, исключительно медицинское» — и было хорошо. Тепло и тихо. За забором кто-то жёг траву, запах шёл сладковатый, весенний.
— Вон там доски надо поменять, — сказал папа, кивая на забор.
— Знаю.
— И водосток перевесить. Он у тебя вбок смотрит.
— Знаю.
— Сделаем.
Он сказал «сделаем» таким тоном, будто это само собой разумелось. Я тогда не придала значения.
«Список»
Я нашла его на кухонном столе. Тетрадный лист, папин почерк — крупный, немного наклонённый влево, как у всех, кто учился писать в советской школе.
Крыша — готово. Кран — готово. Петля — готово. Половицы в доме. Водосток. Окно в мастерской (рама рассохлась). Забор — северная сторона, 4 секции. Ступени на крыльце — нижняя скрипит. Розетка в спальне — проверить проводку. Душевая кабина — поддон течёт.
Десять пунктов. Половину из них я вообще не замечала.
— Пап, это всё на выходные? — спросила я.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Это на сколько займёт, столько и займёт.
Что-то в этой фразе меня насторожило. Слабо, как далёкий гром — вроде слышишь, но небо пока голубое.
В воскресенье вечером он позвонил маме при мне
Я мыла посуду. Папа сидел в кресле, говорил по телефону — негромко, но я слышала.
— Да, нормально. Нет, тут ещё много чего. Ну, я ж говорю — крыша, забор, там ещё по мелочи... Не знаю, Люда, как получится. Может, до июля задержусь, там видно будет.
Я выключила воду.
Стояла и смотрела в окно над раковиной — на грядки, на старую рябину в углу участка, на забор.
До июля.
Потом мама что-то сказала, и он засмеялся:
— Да ладно тебе, не выдумывай. Галка рада.
Я взяла тарелку и начала её вытирать. Очень медленно.
Он объявил об этом за завтраком в понедельник
Я заварила кофе. Папа пришёл с улицы — уже успел обойти участок, у него была привычка начинать утро с обхода, как будто он комендант небольшой крепости.
Сел. Налил себе кофе. Взял кусок хлеба.
— Галь, я вот думаю — мне бы до осени тут остаться. Список большой, за выходные не управишься. Да и лето, смысл в городе сидеть? У нас в квартире жара будет — сорок градусов в тени, ты же знаешь.
Я смотрела на него.
— До осени — это до какого месяца?
— Ну, до сентября. Может, до октября, там видно будет.
Там видно будет. Та же фраза, что вчера по телефону.
— Пап, — сказала я, — надо с Олегом говорить.
— А чего с ним говорить? Ты хозяйка, ты и решаешь.
— Мы оба хозяева.
— Ну так позвони ему, спроси. Он против, что ли, будет? Я ж не объедаю вас, продукты куплю, за собой убираю... Ладно, я и сам позвоню попозже.
Он говорил это спокойно, немного удивлённо — как будто я поднимала вопрос совершенно лишний. Как будто всё уже было решено, просто меня забыли поставить в известность.
Олег позвонил в обед того же дня
Я была в огороде, возилась с рассадой. Телефон завибрировал в кармане.
— Привет. Твой папа звонил, — сказал Олег сразу.
— Понятно.
— Говорит — там дел много, он бы остался. Я сказал, что, конечно, сколько захочет.
Я выпрямилась. Посмотрела на грядку перед собой.
— Олег. Ты сказал «сколько захочет» — не спросив меня?
— Ну, Галь, это же твой папа. Я думал, ты сама...
— Я сама что?
Пауза.
— Ну, обрадуешься, — сказал он чуть тише.
— Он собирается жить тут до осени. Может быть. Там видно будет.
Олег помолчал.
— Ну, он же помогает. Крышу починил, кран...
— Я знаю, что он починил.
— Галь, ну не устраивай...
— Я ничего не устраиваю. Я тебе говорю: ты принял решение о нашем доме без меня. Это первое. И второе — теперь ты в командировке, а я здесь одна с человеком, который встаёт в шесть, ложится в девять, перекладывает вещи и составляет списки того, что надо переделать в моём доме. Он хоть и отец, но я к такому распорядку на лето не готова.
Снова пауза. Длиннее.
— Перекладывает вещи?
— Вчера я искала садовые ножницы двадцать минут. Они оказались в ящике под кроватью. Папа решил, что там им место.
— Ну, он же...
— Олег. Я не прошу тебя его выгнать. Я прошу тебя понять, что это не только твоё решение.
Он пообещал поговорить с папой, когда вернётся. Вместе поговорить. Я убрала телефон в карман и стояла ещё минуты три, глядя на рассаду. Помидоры. Я выращивала их с марта, в городской квартире, на подоконнике. Возила сюда в пакете, в руках, чтобы не помялись.
Мне вдруг очень захотелось, чтобы никого рядом не было.
К среде он обустроился
Папина сумка переехала из прихожей в маленькую спальню — ту, которую мы называли «гостевой», хотя гости у нас бывали редко. Там появились его вещи на вешалке: две рубашки, куртка. На тумбочке — книга и будильник. Настоящий, механический, с колокольчиком.
В среду утром он зазвонил в шесть пятнадцать.
Я лежала и слушала, как папа выключает его, встаёт, идёт на кухню. Чайник. Шаги. Скрип половицы у окна — той самой, которая в его списке.
Потом — звук дрели. Он начал с крыльца.
Я встала, умылась, вышла на кухню. Папа стоял у окна с кружкой и смотрел на участок с тем же выражением коменданта.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе. Ступени сделаю сегодня. Там три доски менять надо, не одну.
— Угу.
— Ты завтракать будешь? Я яйца пожарил.
На плите стояла сковородка. Яичница — с помидорами, как я люблю. Он помнил.
Я села и съела. Папа рассказывал про соседский забор, который завалился на наш — там, говорит, столбы гнилые, им хуже нашего — и я слушала, и кивала, и думала: ну вот же. Вот. Он хочет как лучше. Он всегда хотел как лучше.
Но никто не спросил, хочу ли я этого «лучше» именно сейчас. Именно так. До октября.
В пятницу приехала подруга — и всё увидела сразу
Маринка приехала на выходные, как мы и договаривались ещё несколько недель назад. Привезла вино, сыр и свою неизменную способность называть вещи своими именами.
Она вошла, поздоровалась с папой, огляделась. Папины инструменты вдоль стены. Его стул — большой, деревянный, который он притащил из мастерской — стоял теперь во главе стола. Мой любимый плетёный стул оказался сдвинут в угол.
— Давно он тут? — спросила Маринка тихо, когда мы оказались вдвоём на кухне.
— С прошлой пятницы.
— И до когда?
— До осени. Может быть. Там видно будет.
Маринка налила себе вина в чашку, не дожидаясь, пока я достану бокалы.
— И ты молчишь?
— Я не молчу. Я разговаривала с Олегом.
— А с папой?
Я промолчала.
— Галь. — Она посмотрела на меня. — Это твой дом.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Потому что если бы знала — стул бы стоял там, где ты его поставила, а папины вещи не лежали бы по всему дому.
Я посмотрела на плетёный стул в углу.
Он стоял там уже три дня. Я каждый раз смотрела на него и каждый раз шла мимо.
В субботу утром я переставила стул
Просто встала и поставила плетёный стул обратно — туда, где он стоял всегда. Напротив окна, с видом на яблоню.
Папин деревянный стул отодвинула к стене.
Папа вышел через десять минут. Посмотрел на стулья. Посмотрел на меня.
— Переставила?
— Да.
Он сел на деревянный стул без комментариев. Взял кружку. Помолчал.
— Я мешаю, что ли?
— Пап, — сказала я, — мне нужно с тобой поговорить.
— Ну говори.
— Ты приехал помочь с ремонтом. Я была рада. Ты очень много сделал, правда. Но я не соглашалась на то, чтобы ты жил тут до октября. Ты же не спросил, а перед фактом поставил и маму, и меня.
Он поставил кружку.
— Я думал, ты рада будешь.
— Я рада тебя видеть. Это разные вещи.
— Олег сказал...
— Олег не должен был отвечать за меня. Тем более, когда его нет рядом.
Пауза. Папа смотрел в сторону — на забор, на северную сторону, которую ещё не починил.
— Ну и что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы меня спрашивали. Прежде чем принимать решения о том, где ты будешь жить и сколько.
— Спрашиваю, — сказал он после паузы. — Можно мне остаться до конца июня?
Это был другой разговор. Совсем другой.
— До конца июня — можно, — сказала я.
Олег вернулся во вторник и сразу всё понял
По тому, как папа смотрел в тарелку за ужином. По тому, как я передавала хлеб — молча, без улыбки. По тому, что плетёный стул стоял на своём месте, а деревянный — у стены.
После ужина, когда папа ушёл смотреть телевизор, Олег вымыл посуду — сам, не дожидаясь, пока я попрошу — и потом сказал:
— Я должен был с тобой обсудить.
— Да.
— Прости.
Я посмотрела на него.
— Ты его пригласил жить в наш дом без меня, Олег. Не на два дня, а сколько захочет.
— Я знаю. Я не подумал.
— Не подумал, — повторила я.
Он не стал оправдываться. Это было хорошо. Я бы не стала слушать.
До конца июня оставалась неделя.
Папа починил забор — все четыре секции. Поменял доски на крыльце и половицу в доме. Наладил водосток. Перебрал розетку в спальне, нашёл там что-то, от чего, по его словам, «могло бы полыхнуть», и я предпочла не уточнять детали.
Он вставал в шесть. Гремел чайником. Ходил по участку.
Но стул стоял на своём месте. И ножницы лежали там, где я положила накануне. Как и всё остальное.
Маленькие вещи. Но именно из них всё и сплетено.
В последний вечер июня мы сидели на веранде — я, папа, Олег. Было тихо, тепло, где-то за участком пел соловей — настойчиво и немного нахально, как будто хотел, чтобы его точно услышали.
— Хорошее лето, — сказал папа.
— Хорошее, — согласилась я.
— Я в следующем году, может, снова приеду. Помогу.
— Договоримся, — сказала я.
Не «конечно», не «всегда рады». Договоримся.
Папа посмотрел на меня. Кажется, понял разницу.
Он уехал на следующий день первой электричкой. Я проводила его до калитки, он обнял меня — крепко, как в детстве, — и пошёл по дороге к станции. Немного сутулый, с сумкой через плечо и с чемоданчиком с дрелью в руке.
Я стояла у калитки, пока он не скрылся за поворотом.
Потом вернулась на крыльцо, села на ступеньку и выпила кофе — горячий, в тишине, с видом на яблоню.
Соловей молчал. Утро только начиналось.
Следующая история будет ещё интереснее! Подписывайтесь, чтобы не пропустить! Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!