А вот если бы я попал в Средневековье? В смысле, помер бы в течение двух первых недель, не пережив знакомство с голодом, погодой, бытовухой и волками, четвероногими и двуногими? А вот и нет! Это только неудачники и прочие недалёкие граждане попадают в прошлое в своём собственном теле, со своими куцыми знаниями и без возможности даже поговорить с местными на их родном языке. А вот я!!! Я бы попал в эти ваши средние века в тело какого‑нибудь местного правителя, короля, царя или князя.
Вот так раз — и всё, и кто мне что сделает? Я же теперь самый взаправдашний король, поэтому и слуги, и вассалы будут меня слушаться. Никуда не денутся. И вот тут я и развернусь на полную мощь. Немедленно научу всех мыться, налажу производство промежуточного патрона, а к началу Столетней войны выпущу на поле боя первые танки, а после славной победы введу в оборот пенициллин и всеобщее избирательное право. И пусть кто‑нибудь попробует встать на пути прогресса. Немедленно повешу, издав соответственный королевский указ. Король я или где?
Ну что тут можно сказать. Идея попасть в прошлое сразу в коронованную особу, вместо того чтобы бегать по лесам в одних только джинсах, кроссовках и с несильно полезным в данном случае смартфоном последней модели, она, конечно, выглядит неплохо. Вот только даже в таком, идеальном случае нашего с тобой современника ждёт огромнейшее количество неочевидных проблем. И первая же ошибка, которую он неизбежно сделает очень быстро, если и не приведёт его к скоропостижной смерти на охоте, то совершенно точно поставит крест на его идеях ускорить прогресс и повлиять на историю. Почему так? Ну, давайте разберёмся.
И первое, на что нужно обратить внимание, говоря о Средних веках, — это то, что вся высшая элита того времени, все эти короли, вожди, цари и князья всегда, то есть непрерывно, постоянно были на виду. Вообще в те далёкие времена не было более публичного человека, чем местный правитель или его семья. И если обычный общинник, горожанин или даже рыцарь мог рассчитывать на приватность хоть в каком‑то её виде, то высшая аристократия была на глазах вообще всегда.
Наш попаданец, оказавшись в теле короля, его наследника или ближайшего родственника, немедленно бы привлёк к себе внимание. Потому что даже специально подготовленный историк, заняв, например, чужое место в семье монарха, историю правления которого он изучал всю свою жизнь, немедленно прокололся бы на мелочах.
Ведь он даже теоретически не может знать всех придворных раскладов, не представляет, кто с кем, против кого дружит в данный момент. И это уже не говоря о более личных вещах, вроде симпатий, антипатий и манеры общения своего реципиента, которые, если и могли попасть в летописи, дошедшие до нас, то только случайно. И вот эти отличия между нашим героем‑попаданцем и прошлым хозяином его тела по причине максимально возможной публичности окружающие считают моментально.
И да, скорее всего, прислуга, увидев, как изменился их господин, будет молчать. Ну, если только там не окажется специального человека, поставленного за ним присматривать, и подобное, кстати, в Средневековье случалось постоянно. А вот что делать с дружиной и тем более с вассалами, я, например, просто ума не приложу. Все эти люди отлично знают того человека, в чьё тело вселился наш попаданец. Каждый из них провёл с ним вот буквально сотни и тысячи часов, не отвлекаясь в процессе общения на сериалы, интернет и ежегодный отпуск. Да и понятие социальной дистанции всё ещё не придумали. И вот им нужно будет как‑то объяснить всю ту дичь, что начнёт творить наш современник.
Но хуже всего даже не это. Главная проблема попаданца — это само устройство феодальной лестницы. Чем ближе ты подбираешься к её вершине, тем с большим ожесточением ведётся борьба просто за то, чтобы удержаться на своём месте. Каждый наследник любого аристократа совершенно чётко понимает, что родственников у него намного больше, чем земель и владений, которые оставит им их любимый папа, когда, наконец‑то, умрёт, не приведи Господь, конечно. И поэтому именно дворы высшей аристократии, а особенно королевский двор, в любой момент Средневековья являются местом наиболее яростной борьбы за власть, в которой не принято щадить вообще никого. Особенно своих соперников, показывающих малейшую слабость.
- Фредегонда подговорила её в отсутствие короля, когда не нашлось подходящей крёстной матери для новорождённой их дочери, подержать младенца у купели. Жена короля обратилась, таким образом, в его куму, а Святым Писанием женщине запрещался брачный союз с тем, чьего ребёнка она была восприемницей. Король же, боявшийся пойти против мелочного требования церковного обычая, удалил от себя Авдоверу и заключил её в монастырь в Ле‑Мане. (Григорий Турский)
Именно поэтому ничего не помнящий из прошлой жизни своего венценосного носителя попаданец немедленно превратится в того, кого можно легко подвинуть в непрерывной борьбе за власть. Даже если он по какой‑то нелепой случайности прямо сейчас является королём. Притом его даже убивать не нужно: с самой эпохи "варварских королей" и до последнего дня Осени Средневековья мы знаем множество монархов, которые в лучшем случае царствовали и не правили, а в худшем так и вовсе оставались у власти чисто номинально. У франков так и вовсе была целая династия «ленивых королей», более века делавших вид, что правят королевством.
Впрочем, такой гуманный исход по средневековым меркам — всё‑таки большое везение. Как правило, с показавшим хотя бы тень слабости правителем разбирались заметно более решительно и жестоко. Вплоть до того, что отправляли по его голове натуральные диверсионные группы и готовили специальные операции на государственном уровне.
- Когда же король находился в Париже, он тайно отправил посла к сыну Сигиберта со словами: «Вот твой отец состарился, у него больная нога, и он хромает. Если бы он умер, то тебе по праву досталось бы вместе с нашей дружбой и его королевство». Тот, обуреваемый жадностью, задумал убить отца. Однажды Сигиберт покинул город Кёльн и переправился через Рейн, чтобы погулять в Буконском лесу. В полдень он заснул в своём шатре. Сын же, чтобы завладеть его королевством, подослал к нему убийц и приказал там его убить. (Григорий Турский)
Вообще хоть сколько‑нибудь спокойное правление, без вооружённого до зубов нейтралитета, постоянно скатывающегося в резню, с жаждущими наследства родственниками, могли организовать себе очень немногие короли. И все они были суровы невероятно. Хлодвиг, Карл Великий, Филипп II Август, Ричард III....
При этом спокойным назвать даже их правление можно было с очень большой натяжкой. Карл Мартелл, например, объединивший франков в империю и разбивший мусульманское нашествие на Европу, решивший проявить немного мягкости и человечности, в 714 году был посажен в тюрьму, из которой сбежал только через год. И это, на секундочку, мажордом франков, первое лицо в государстве, так‑то.
На короля Хлодвига на протяжении его жизни совершенно необучаемые, но очень желающие поделиться с ним короной родственники покушались несколько раз. На Хлодвига, блин. Одного из лучших бойцов своего времени, убившего лично на поле боя трёх королей, причём одного ему пришлось доставать из‑за спин телохранителей. Правителя жёсткого настолько, что гранит рядом с ним казался пластилином. И да, он каждый раз казнил заговорщиков максимально жестоко. И это… Это вообще никак не останавливало следующих за ними.
Да, чёрт возьми, даже Карла Великого однажды попытались подвинуть от трона. В 787 году некий Тассилион Баварский плёл интриги против Императора Запада и привлекал сторонников, призывая удалить того от власти. Карла Великого. Человека, от имени которого дрожала Европа. К слову, хотя суд и приговорил Тассилиона к смерти, Карл настоял на доследовании, и, пока слуги императора искали доказательства, подсудимый шесть лет провёл в келье одного из монастырей Франкфурта.
И вот при таком накале внутрифеодальной борьбы за власть скажи мне, дорогой читатель, как ты оцениваешь шансы на выживание нашего с тобой современника, попавшего в этот охваченный пожаром серпентарий на тонущем посреди Темзы корабле?
Ну, понятно, что всё описанное — это, конечно, крайние, радикальные меры, на которые шла аристократия в желании подвинуть конкурентов на пути к власти. Чаще всего всё обходилось меньшей кровью, а иногда и вовсе без неё. Но любая слабость, а странное поведение наследника или короля — это она и есть, — немедленно дала бы старт очередной волне внутрисемейной борьбы за корону. Благо желающих переделить наследство по справедливости, в их понимании этого термина, всегда хватало. И история эта касается не только раннего Средневековья.
Сыновья великого венгерского короля Беллы III, например, в 1197 году от Рождества Христова сцепились друг с другом в борьбе за трон, и это при том, что отец ещё при жизни высказал своё королевское слово и короновал старшего Эмерика, а с младшего взял слово, что тот будет старшему брату опорой и помощником. Но когда тот выказал слабость и у младшего Андреша появился шанс стать самостоятельным правителем, отторгнув от Венгрии Славонию, Хорватию и Далмацию, он немедленно воспользовался этим.
- После смерти твоего отца Белы III ты, Андраш, притворился, что отправляешься в Иерусалим, забыв о предпринятом тобой походе, который ты должен был возглавить против врагов Креста, повернул свою армию против брата, короля Венгрии, и по наущению недоброжелателей сделал многое против королевского величества. (Письмо Папы Иннокентия III герцогу Андрашу)
Закончилась, правда, эта история совсем нехорошо. Двумя заговорами, большой войной и ослаблением королевства Венгрия. То есть примерно так же, как примерно большая часть подобных аристократических разборок за власть.
Вот в подобный серпентарий, осознанно и совершенно добровольно, и собирается засунуть голову наш великолепный попаданец, решивший, что можно схитрить и начать свою новую жизнь в прошлом сразу с вершины феодальной пирамиды. Ну что тут сказать, начать‑то её, конечно, можно, вот только будет она крайне короткой и чрезвычайно несчастливой.
И тут самый подготовленный прогрессор немедленно воскликнет, - а вот если использовать память реципиента? Не только вселиться в его тело, но и завладеть его памятью. Тогда точно всё получится! И снова… Очень вряд ли.
Так случилось, что, кроме памяти о собственном прошлом, от высшей аристократии в Средние века окружающие ожидают также вполне себе определённого поведения и поступков, которые, собственно, и составляют личность средневекового аристократа. И вот всё это, бывшее естественным в те времена, для нашего современника будет местами неприятным шоком, а где‑то и реальными проблемами.
И речь даже не о том, что к пятнадцати годам аристократ отлично умел управляться с мечом, со спокойным сердцем резать мелкую живность и людей и перешагивать через трупы, что образовывались на лесной дороге, по которой он путешествует, или на пути к заветной короне. Средневековье, вернее, средневековое общество, немедленно потребует от нашего героя совсем другого подхода к жизни и предложит реалии, не очень похожие на те, что существовали вокруг него в XXI веке. И им придётся соответствовать, ну или обрести огромное количество неразрешимых проблем.
Заставить голодать целое графство? Легко, потому что дружине и рыцарям, что ты кормишь со своего стола, нужны деньги, оружие и зерно, ведь именно они стоят между тобой и армией твоего заклятого соседа и по совместительству любимого родственника. Отдать свою младшую десятилетнюю дочку замуж за сорокапятилетнего герцога? Вообще никаких вопросов: дети аристократии — это в первую очередь ценный политический ресурс, а потом уже люди со своим мнением и правом на любовь и личную жизнь.
Поменять за время правления четырёх жён? А в чём проблема? Любовь? Да какая любовь? Любить ты можешь кого хочешь, королевский брак — он вообще про другое. Где мои наследники? Ты, женщина, рожаешь мне дочерей, а значит, после моей смерти прервётся династия, и королевство рухнет, разорванное на части врагами внешними и внутренними.
И во всей этой истории вообще не важны ни личные чувства, ни счастье, ни даже жизни. Причём жизни умерших от голода крестьян, конечно, менее важны, чем умерший младший сын, отданный в заложники соседу‑королю, но когда речь идёт о династии и королевстве, и то и другое — нормальная цена. Не чрезмерно высокая.
- Педру вначале отступил в Португалию, где предложил в жёны инфанту Португальскому свою дочь Беатриче вместе с большой долей тех денег, что он увёз с собой. Это предложение было отклонено из страха ссоры между двумя королевствами. Он отступал в различные замки, губернаторы которых отказывались его принять, и остановился в замке Монтерей в Галисии. Оттуда он отправился в Сан‑Яго и убил тамошнего архиепископа, а затем в Корунью, где, найдя 22 судна, погрузился на них и отплыл в Байону. (Фруассар)
В общем, даже получив в своё распоряжение память бывшего венценосного хозяина тела, наш современник заметную, если не большую, часть своей новой жизни был бы занят тем, чтобы не отъехать от рук любимых родственников и уважаемых коллег по королевской работе на кладбище. Или не поехать кукухой от настолько сильно изменившихся окружающих реалий.
Хотя, конечно, можно, кроме памяти, позаимствовать у донора ещё и его характер, привычки, мышечную память и образ мышления. Вот тогда, наверное, да. При таком раскладе у попаданца действительно появляются заметные шансы превратиться в нормального средневекового правителя. Вот только что в таком случае останется от нашего с тобой современника, попавшего на таких условиях в коронованное тело? Невнятные обрывки памяти о будущем, странные сны и слова на необычном языке, смысл которых он перестанет понимать через год?
Попасть в тело средневекового короля, чтобы раствориться в нём полностью. Ну что тут сказать.... Отличный план. Но я, с вашего разрешения, если уж не будет никакого выбора, всё‑таки предпочту по старинке. Всё сам, своими руками и без всякого подселения. Так хоть какие‑то шансы есть.
А на сегодня всё. История про хитрых подселенцев в королевские тела и реалии аристократических дворов Средневековой Европы завершена. А это значит, что кафедра прикладного попаданства заканчивает на сегодня свою работу. Впрочем, о странных людях, непременно хотящих изменить Средневековье, мы с тобой, дорогой читатель, ещё поговорим. Но точно не в этот раз.