Дорожная карта.
Григорий шёл на поправку семимильными шагами. Казалось, сам организм, уставший от неподвижности, рвался к жизни, к движению, к каждому новому дню. Врачи, заглядывая в палату, только удивлённо качали головами — такая динамика бывает не у всех, и они связывали это не только с молодым организмом и профессионализмом медиков, но и с той невероятной силой, которая исходила от этой хрупкой девушки с зелёной прядью, сидящей у кровати.
Вставать ему ещё не разрешали, но переворачиваться аккуратно с бока на бок уже можно было. Только на правом боку, где были повреждены рёбра и проходила линия операции, можно лежать очень недолго. Кира командовала похлеще любого генерала. Она следила за каждым его движением, поправляла подушки, укрывала одеялом, проверяла показатели на мониторе. Череп подчинялся. Улыбался, обнимал одной рукой , вторая всё ещё была на перевязи, и подчинялся. Ему даже нравилось, что она такая, его Колючка. Она давала ему силы, заставляла двигаться вперёд, не давала раскисать.
Одно смущало — невозможность посещать туалет. И подгузники… Великан в памперсах — это тот ещё стыд. Григорий краснел, отводил глаза, когда Кира подходила с новой упаковкой, и бормотал что-то невнятное. Но надо знать его Колючку! Она намывала, меняла всё без намёка на брезгливость, приговаривая:
— Ничего! Ты ж меня купал? Вот. Долги отдам. Потом ты… — она ловко управлялась с бельём, поправляла простыню, — будешь носить на руках, говорить нежные слова, а главное, слушаться во всём. А то взял моду кататься на скейте без меня и шлема.
Григорий только соглашался и улыбался. Он смотрел на неё , на её сосредоточенное лицо, на лёгкую улыбку, которая не сходила с губ, и думал о том, как ему повезло. Ему, старому солдату, который привык рассчитывать только на себя, достался этот ураган. Она ломала его стены, переворачивала его мир, и он был благодарен ей за это.
— Я почти выполнил обещание, — сказал он однажды, когда Кира укладывала его на спину, поправляя подушку. — Просила беречь голову? Вот. Одну сберёг без повреждений, вторая… — он усмехнулся, кивая на забинтованную голову, — чуть-чуть не рассчитал скорость. Так что не ворчи. Вот ещё чуть-чуть, и… как закончишь университет, так сразу доченьку. Такую же колючку.
Кира фыркнула, но глаза её засияли. Она присела на край кровати, взяла его за руку.
— Доченьку? А если сына?
— Сын будет потом. Сначала дочь. Маленькая колючка, которая будет на тебя похожа. А лучше две колючки. Бог же любит троицу.
— А если упрямая и вредная, как я?
— Значит, моя. — Григорий сжал её пальцы. — Моя и твоя. Я токую и хочу.
Друзьям разрешили увидеться. Через неделю после того, как Григорий пришёл в сознание, Глеб и Андрей , оба ещё на костылях, с гипсом на руках и ногах, но уже передвигающиеся по коридору, — приковыляли в его палату. За ними шли Мира и Катя, неся с собой домашние пирожки и тёплые улыбки.
— Ну, ты герой, Череп! — Глеб пожал руку Григорию, насколько позволяли гипсы. — Мы, когда узнали про тебя, думали, всё. А ты… выкарабкался.
— Держись, брат, — добавил Андрей, хлопая друга по здоровому плечу. — Мы ещё навоюемся. Вместе.
Три богатыря, с руками и ногами в гипсе, сидели в маленькой палате и улыбались друг другу. Все радовались, что друг выкарабкался. Хотя никто и не сомневался в этом. Глеб, который знал Черепа дольше всех, однажды сказал Мире: «Он упёртый, как танк. Его только Кира может переупрямить».
— Как тебя Кирюха ворочает? — шутил Глеб, показывая на повязки и гипс. — Мы вдвоём пупки надорвали. Думали, грыжа вылезет.
Григорий усмехнулся, покосился на жену, которая стояла у окна, делая вид, что не слушает.
— Нууу… — протянул он, — папка с мамкой старались. А моя Колючка… она ж… — он перевёл на неё взгляд, и голос его стал мягче, — как гаркнет, я сам на кровати подпрыгиваю. Она у меня…
Он обнял одной рукой свою Кирюшу, которая, услышав последние слова, подошла ближе. Она прижалась к его плечу, и все увидели ту самую силу, которая держала их вместе.
— Ничего, брат, — сказал Глеб, поднимаясь с помощью костыля, — мы ещё повоюем!
Григорий покачал головой. Он посмотрел на друзей, на их перевязанные руки, на их решительные лица. И вдруг сказал негромко, но твёрдо:
— Нет, парни! Отвоевался я. У меня теперь… — он перевёл взгляд на Киру, которая стояла рядом, — у меня другой фронт будет и другие задачи. Надо Колючку выучить и… — он помолчал, собираясь с мыслями, — я тут подумал… хочу открыть заводик по производству скейтов. А ещё… небольшой зал, чтобы наши пацаны могли проходить реабилитацию. Как выйду, начну искать спонсоров.
Андрей и Глеб переглянулись. В их глазах мелькнуло удивление, потом уважение.
— Молодец, Череп! — сказал Барс, хлопая его по плечу. — А спонсоры… найдём. Всех подключим.
— Я помогу, — добавил Глеб. — У меня есть связи в гарнизоне, люди, которые поймут. И Мира ... она же у нас переговорщик от Бога.
— И я, — вдруг сказала Кира, поднимая голову. — Я буду твоим первым инвестором. Или менеджером. Или бухгалтером. Или секретарём. Я умею всё!
— Ты умеешь главное, — ответил Григорий, глядя ей в глаза. — Ты умеешь быть рядом. И любить. Это главное.
Все засмеялись, но в этом смехе была и серьёзность , они действительно верили в этот план. Григорий, который ещё не до конца встал на ноги, уже думал о том, как помочь другим.
Вот с таким настроением Григорий и его товарищи выздоравливали. Дни становились длиннее, солнце светило ярче, и даже больничные стены казались не такими серыми. В конце апреля Глеба и Андрея выписали. Они уезжали к своим семьям, к своим сыновьям, которые уже успели подрасти и научились улыбаться. А Григорию разрешили вставать, гулять понемногу в сквере рядом с госпиталем. Первые шаги давались тяжело , нога всё ещё болела, голова кружилась, и он опирался на палку. Но Кира была рядом. Она держала его под руку, страховала, подбадривала.
— Ещё немного, — говорила она. — Ещё чуть-чуть. Не торопись. Мы никуда не спешим.
Но Григорий спешил. Он спешил жить.
Кира постоянно была рядом. Она ходила с ним по скверу, сидела на скамейках, читала ему вслух. Но страх, что любимому в любой момент может стать хуже, не отпускал её. Она скрывала его за планами на жизнь. Они уже проложили дорожную карту: остаются пока в Москве, Кира переводится в столичный университет. Она решила стать реабилитологом. Учёба, практика, новые знакомства — всё это было в её планах. А ещё — искать спонсоров, чтобы осуществить планы Григория. Первое — зал для ребят, прошедших горнило вой*ны. Это была не просто идея, это была миссия.
Борис Ильич обещал помощь. У него были связи, деньги, влияние. Он созванивался с деловыми партнёрами, наводил справки, искал помещения. Он видел, как горят глаза зятя, и понимал , это не просто бизнес, это дело жизни.
Радовало, что Гриша спокойно принял дальнейшее увольнение из армии. Он не плакал, не жаловался, не цеплялся за прошлое. Он понимал, что жизнь продолжится и на гражданке. У него есть ради кого жить. Его любимая и такая сильная Колючка. Хотел детей. Девочек. Только девочек. Маленьких, похожих на неё.
— А если мальчик? — опять спросила Кира однажды, когда они сидели на лавочке в сквере и смотрели на весеннее небо.
— Если мальчик, то я буду растить его защитником. Но хочу дочек. Целый выводок колючек. — Он обнял её здоровой рукой и притянул к себе. — А если чего-то очень хотеть, значит, получишь.
Кира улыбнулась и прижалась к нему. Весна уже вовсю вступала в свои права, в Москве распускались листья на деревьях, и где-то вдалеке пели птицы. Они сидели и строили планы на жизнь, которая только начиналась. Полная надежд, веры и любви.